Книга Поместье леди Анны, страница 26 – Надежда Соколова

— Леший — существо хитрое, — пояснял он дорогой. Мы шли по просёлку, ещё не замёрзшему, но уже жёсткому от ночных заморозков. В поле дул холодный ветер, срывал с деревьев последние листья и гнал их перед нами, как стаю испуганных птиц. — Он не враг, он страж. Но если люди вторгаются без уважения, рубят деревья без спроса, ломают ветки, пугают зверьё, он начинает пакостить. Тропы водит, голосами кричит, заставляет кружить на одном месте до изнеможения.

— А мавки? — спросила я, перешагивая через корень, вылезший из земли. — И другие?

— Мавки — души утопленниц, — он понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Чаще всего девушки, что утопились от несчастной любви или были утоплены по злобе. Они тоскуют, ищут тепла, заманивают мужчин. Особенно опасны на закате и в полнолуние. Кикиморы — родня домовым, но могут жить и в лесу, путать нитки, воровать мелкое, сбивать путников с дороги. — Он помолчал, потом добавил: — Но многие из них — не зло. Они просто... забыли, как жить с людьми рядом. Им нужно напомнить.

— А как с ними договориться?

— Уважать, — усмехнулся он, и усмешка эта была без тени насмешки — скорее, грустной мудростью. — Дать понять, что мы не враги, а хозяева. Что земля теперь наша, но мы не отнимаем её у них, а делим. Ты — Хранительница, земля тебя слушается. И духи должны слушаться. Не из страха — из понимания, что их место здесь, рядом с людьми, а не против них.

Лес встретил нас тишиной. Нехорошей, звенящей. Когда мы перешагнули невидимую черту — ту, где кончалось поле, начинались деревья и воздух становился влажным и грибным, — я сразу поняла, что здесь что-то не так. Птицы не пели. Ни одной даже самой робкой пичуги, ни дятла, ни сойки. Ветки не трещали — ни от ветра, ни от зверя. Даже сам ветер, который ещё минуту назад трепал наши волосы на открытом пространстве, здесь стих, будто наткнулся на стену. Тишина была плотной, как вода в ушах, и в ней мне слышалось то, чего не могло быть: шёпот, похожий на шорох крыльев, и чьё-то дыхание — частое, испуганное.

Я положила ладонь на ствол ближайшей сосны. Кора была холодной, шершавой, но под ней, глубоко, в сердцевине, я почувствовала дрожь. Не свою — земли. Страх. Не панический, а скорее недоумение: кто эти чужие? Что им здесь нужно? Почему они не уходят? Земля не боялась меня — она боялась за меня. Или боялась того, что я могу сделать.

— Они боятся меня, — сказала я, убирая руку.

— Не тебя, — покачал головой Матиас. — Твоей силы. Не привыкли ещё. Ты — первая Хранительница, которая пришла сюда за много лет. Может, за столетия. Они чувствуют амулет, чувствуют, что ты можешь их развеять, прогнать, стереть. И не знают, зачем ты пришла. С миром или с войной.

Мы пошли по тропе. Лесной тропе, которая вилась между стволов, то сужаясь до щели, то расширяясь до просвета, где в лужах стояла чёрная осенняя вода. Я старалась ступать мягко, как учил Мирк на охоте: не топать, не ломать сухие ветки под ногами, не цепляться за кусты. Посох не использовала — несла в руке, чтобы не стучал о корни и камни. Каждый звук казался мне взрывом, каждое неосторожное движение — оскорблением. Лес был храмом, а мы входили в алтарь без приглашения.

— Вы знаете, как призвать лешего? — спросила я, когда мы углубились в чащу настолько, что просёлок исчез, а небо стало почти невидимым сквозь голые кроны.