Книга Поместье леди Анны, страница 10 – Надежда Соколова

— Не боитесь, что не прокормите всех? — спросила она, и я услышала в её вопросе не сомнение, а скорее, проверку: тверда ли моя рука, не задрожит ли перед первой же трудностью.

— Земля большая, — ответила я, глядя на край леса, где солнце уже начинало золотить верхушки сосен. — Прокормим. Если будем работать — прокормим.

Ночью я долго не спала. Лежала на спине, глядя в потолок, где по старой привычке всё ещё не было звёзд — только трещины, похожие на высохшие реки. Я думала о лете, которое закончилось сегодня, с последним солнечным лучом. О хлебе, который собрали — и как пахнет в амбаре свежая рожь, густо, хмельно, так, что голова кружится. О свадьбах, которые сыграли в августе — две, в разных деревнях, и я держала венки над головами молодых, и Матиас шептал слова, старые как сама земля. О новых людях, которые придут — непременно придут, — потому что молва о земле и хлебе разлетается быстрее ветра. И о тех, кто уже пришёл: о Бернаре с семьёй, о девяти душах, которые теперь будут сеять и жать, рожать детей и умирать на этой земле. На моей земле.

За окном заухала сова — три раза, мерно. Амулет на груди нагрелся, и я положила на него ладонь, чувствуя тепло, похожее на чужое дыхание. Лето кончилось. Но что-то новое, тяжёлое и глубокое, как осенняя пахота, только начиналось.

Я закрыла глаза и улыбнулась в темноту. Прокормим. Земля большая, а руки у нас есть.

На следующее утро, едва рассвело, я позвала Матиаса. Небо только начинало сереть над лесом — тот особый час, когда звёзды уже погасли, а солнце ещё не взошло, и всё вокруг кажется вылепленным из сырой глины. Я не спала почти всю ночь: перед глазами стояли лица погорельцев, руки, которые дрожали над пустыми мисками, и взгляд Бернара — прямой, не просящий, но такой тяжёлый, что его можно было взвесить на ладони. Я понимала, что одной земли и крыши над головой мало. Им нужно было чем-то пережить первую зиму — едой, тёплыми вещами, инструментами, чтобы построить заново. Моих запасов не хватило бы на всех, но у меня был отец.

— Мне нужно послать вестника герцогу, — сказала я Матиасу. Голос прозвучал хрипло — со сна, с волнения. — Поможете?

Матиас кивнул, и в этом кивке не было ни удивления, ни лишних вопросов. Он молча достал из сумки — старой, кожаной, перетянутой медными ремнями — небольшой хрустальный шар. Не такой, как у Амирана: тот, отцовский, был с кулак величиной, тяжёлый, с мутными прожилками. Этот — поменьше, с крупное яблоко, но тоже работающий. Я видела, как в его глубине перекатывается тусклый свет — будто внутри заперли маленькую утреннюю звезду. Матиас держал шар бережно, как яйцо, и я заметила, что его пальцы, всегда такие уверенные, сейчас чуть дрожат — сосредоточенность или дань уважения силе, заключённой в прозрачной оболочке.

— Говорите, леди, — сказал он, протягивая шар.

Ладони его были сухими и тёплыми, и, когда шар перешёл в мои руки, я ощутила под пальцами лёгкую вибрацию — не холод, не жар, а что-то среднее, как живое дыхание спящего зверька.

Я взяла его в ладони, сомкнула пальцы. Сосредоточилась. Мысль об отце пришла не сразу — она прокладывала себе путь сквозь утреннюю сонливость, сквозь шорох травы за окном и далёкий крик петуха. Но когда я наконец поймала её, шар нагрелся. Сначала чуть-чуть, потом сильнее, так, что ладони стало горячо, но я не отдёрнула — так и держала. Внутри заклубился туман — белый, плотный, он сворачивался в спирали, распадался и снова собирался. Я видела, как в этом тумане мелькают искры — крошечные, золотистые, похожие на пыльцу.