Книга Рыжий и скрипка, страница 211 – Софья Ролдугина

— Они соревнуются, – пробормотала Ширла. Она всё ещё выглядела оглушённой, но уже хотя бы могла стоять. И мыслить, не впадая в оцепенение и панику, что важнее. – Волшебная арфа и Сирил. И Сирил, что… побеждает?

Джек поймал себя на том, что встаёт на цыпочки, чтобы стать к нему чуть ближе.

— Похоже на то.

…Мелодия арфы была как сладкое, пьянящее вино. Она навевала дивные сны, обещала блаженство: только пригуби дивный яд, преклони голову, и все наслаждения мира станут твоими. Она была как нежнейший шёлк, ласкающий обнажённую кожу; как невесомые поцелуи; как пряные благовония, как цветы и мёд в полной чаше.

Скрипка врывалась колючей вьюгой. И сыпал снег; и ветер был таким, что резал не хуже клинка. На поверхности вина появлялась корочка льда, лёд сковывал и цветущий сад, и фонтаны. Иней, искристый и жёсткий, выстилал любовное ложе – горе тому, кто прикоснётся к нему, кто возляжет на сияющие шелка!

Скрипка несла боль, и эта боль отрезвляла.

Сирил стоял на самом краю, наклонив голову; глаза его были закрыты, и рука, сжимающая смычок, словно действовала по своей собственной воле. Лунный свет обволакивал его, как драгоценные одежды, как изморозь, как кружева смешливых дев Белой Госпожи.

«Он справится? – подумал Джек, чувствуя, как болит в груди. – Он сильный, но… он ведь всего лишь человек. Просто человек против колдовства фейри».

…арфа пела – теперь о любви. О том, как по-особенному греет домашний очаг. Как сладко питьё в чаше, разделённой на двоих. Пела о прикосновениях, то робких, то страстных; о жгучем огне, что зарождается в чреслах, о поцелуях, которые не утоляют жажду, а лишь распаляют её, о сплетении тел и о том, сколько силы дарует взор, полный любви.

Сирил, кажется, усмехнулся – и глянул искоса вниз, на Джека и Ширлу.

И скрипка ответила.

Она пела тихо – о том, что есть любовь, которая не жаждет; которая щедра на дары, но ничего не просит взамен. О том, как мать смотрит на ребёнка в колыбели; о том, как крепко держатся за руки сёстры, когда идут через тёмный лес. О том, как мастер с улыбкой глядит на свою работу, и дело спорится у него в руках.

О том, как придерживают дверь, чтобы следующему человеку было проще пройти.

О том, как с улицы домой берут ничейного щенка, и он становится свой.

О том, как старик сажает яблоню в саду, зная, что не успеет попробовать с неё плодов.

О той любви, что течёт, но не иссякает, как свет; о той любви, что исцеляет раны; о той, что дарует покой, без которой страсть – лишь похоть, а узы – лишь обязательство.

…о той любви, которая доброта.

Арфа вывела высокую ноту, пытаясь вклиниться, перебить, исказить мелодию – а потом вдруг с отчётливым и звонким звуком лопнула струна.

И песня захлебнулась; сияние арфы померкло, и с глухим стуком она упала на камни.

Сирил неторопливо убрал скрипку в заплечный мешок, перевесил его на грудь, обнял покрепче – и по-простому съехал с осыпавшегося склона на заднице. Встал, отряхнулся пижонистым жестом и не спеша приблизился, на ходу откидывая с лица отросшие пряди волос.

— Ну как? – деловито осведомился он. И улыбнулся криво: – Признайте, что я хорош.

Ширла стояла на месте секунды три, а потом завизжала и бросилась ему на шею. Обняла крепко-крепко – кажется, хрустнули кости, а потом Джека, и снова Сирила, и их обоих одновременно, приговаривая: