Книга Олений колодец, страница 60 – Наталья Веселова

Может быть, все еще и пришло бы к благополучному, насколько возможно, завершению, если бы Катя с самого начала задушила классовую гордость, пришла к ничтожной пэтэушнице-секретарше как побежденная, склонив повинную голову, и искренне попросила бы о помощи.

Но специалист с высшим образованием и длинным беспорочным педагогическим стажем, вероятно, просто не могла сломать себя о тощее колено презренной «Таракашки», и потому надменно бросила ей на стол чистый вкладыш в трудовую книжку и высокомерно сообщила, как о неминуемом будущем: «Запись «со статьей» сюда впишешь и Самому на подпись отнесешь. А «по собственному» – в основную. Там как раз две строчки осталось. Только помельче пиши, а то не влезет. Печать приложишь, и все. Подпись я потом сама нарисую, она у него простая. Держи шоколадку».

У Оли задрожали руки. Она считала себя кристально честным человеком и к тому же в глубине души была оскорблена тем, что так низко оценили ее возможное падение – в плитку сладкой липкой массы. Она молчала в нерешительности, и Катя расценила ее молчание по-своему: «Ну, хорошо, – историчка раскрыла сумку и вытащила кошелек. – Пятерки хватит?» Вероятно, она автоматически считала «пятерку» недосягаемым потолком щедрости, всегда весьма неохотно выставляя ее в дневники ученикам – красную и угловатую. Это каким-то образом добило Олю на месте: «Катя… – шепотом произнесла она. – Я работаю честно. И в трудовую книжку занесу только то, что написано в приказе». Учительница цокнула языком: «Скажите-ка… Какие мы принципиальные… Ладно. Сколько ты хочешь? Только вот святую не строй из себя, пожалуйста. Тебе не идет».

И тут Оля возмутилась до глубины души: эта низкая женщина, мелкая воровка с высшим образованием, даже не знала до конца, на что именно она подбивала немолодую секретаршу директора на рабочем месте: не просто на уголовно наказуемое должностное преступление (на которое та, может, еще и пошла бы, додумайся Катя подойти с лаской или как следует разжалобить), но на предательство любимого мужчины, доверявшего ей настолько, что круглая школьная печать лежала не у него, а у нее в сейфе! Она вспыхнула, поднялась и оказалась лицом к лицу с нахалкой: «Вы, Екатерина Ивановна, наверное, судите людей по себе, считая всех ворами и мошенниками. И вам даже в голову не приходит, что иногда попадаются люди – честные. Которые просто выполняют свой долг и не берут взяток. Ну так вы ошибаетесь. И вам придется убедиться в своей ошибке». Катерина процедила себе под нос что-то вроде: «Ну и стерва…» – развернулась и вылетела из приемной…

Словом, нашла коса на камень: даже и передумав портить человеку жизнь, Оля не могла бы теперь пойти на попятную, потому что заявленную марку «неподкупного работника» следовало держать. Дай она теперь слабину – и можно утратить самоуважение навсегда… Но и Муравина, хотя и понимала бесповоротно, что нежданно-негаданно попала в зависимость от какого-то зловредного «насекомого», слишком долго не могла опустить мысленно поднятую высоко планку – тем более, что унижений в эти предпраздничные дни хлебнула уже с лихвой… Стиснув зубы, Катерина появилась в приемной еще два раза: в первый предложила двести тысяч («Это все, что удалось собрать, больше не могу, бери и хватит выпендриваться»), а во второй сделала попытку «человеческого» разговора: «Слушай, ну, ты же нормальная баба и понимаешь ведь, что эта статья мне полностью жизнь ломает… Я двадцать лет в школе, работу свою люблю, другого ничего не умею… Но в образование мне ходу теперь не будет – и с такой записью в трудовой вообще ни в одно приличное место. Разве что в поломойки. И что мне теперь – из-за пары нарезок колбасы – в петлю залезть?» Оля стойко молчала, поджав губы и вздернув подбородок. Она твердо решила не поступаться убеждениями и возлюбленному за спиной не гадить. На следующий день, сама себя опасаясь, сожгла мосты: заполнила Катину трудовую книжку – на последних двух строчках мелким почерком уместила позорную статью и ее полную расшифровку, приложила печать и понесла на подпись боссу. Правда, Олю на несколько секунд озадачил его слегка удивленный взгляд, бегло брошенный ей в лицо, – но директор расписался молча, хотя явно был этому не рад. На следующий день, когда уволенная училка появилась вновь и, полностью затоптав гордыню, серьезно спросила: «Ну, что, мне на колени перед тобой встать, что ли?» – Оля молча выложила перед ней испохабленный навеки документ. Она гордилась, что выдержала такое нешуточное искушение, сдала, быть может, нелегкий нравственный экзамен… Причем тут муки совести? Но вспоминать те победные дни отчего-то совершенно не хотелось. И Оля с готовностью их забыла.