Онлайн книга «Только нет зеленых чернил»
|
— Извини, – напряженно сказала та. – Ненавижу такие дурацкие роли, но… Олег очень просил. Ты третий день не показываешься, и номер недоступен, а окна ваши на хозяйский огород выходят… Он беспокоится, все ли в порядке. Боится, что обидел тебя чем-то, готов прощения просить, сам не знает за что, умоляет, чтоб ты хоть телефон включила, чтоб объясниться… В общем, вот, я передала тебе… Глупо, конечно. — Ах, Анечка… – Стасю затрясло крупным трусом, и вдруг без подготовки хлынули слезы. – Если б ты только знала!.. И если б я могла сказать… — Так скажи, – просто улыбнулась Аня. – Всяко легче станет. Олегу – ни слова, не бойся… В таких случаях мы, девушки, должны быть на одной стороне. И Стася взяла и рассказала – лежа навзничь, закрыв лицо локтем, из-под которого упорно струились слезы, почти захлебываясь от сознания, что впереди – полная беспросветность на всю оставшуюся жизнь и никакого утешения. — Дела-а… – протянула Аня, внимательно выслушав. – Я-то ничего подобного не замечала, но вам с мамой видней, конечно… – И добавила почти неслышно, явно самой себе: – Зато теперь понятно почему… хм… да… – И Стасе тоже сразу стало неприятно ясно, что именно понятно этой красивой женщине. На следующий день, когда Олег еще не вернулся с работы из Москвы, они вызвали такси, споро загрузили нехитрый дачный скарб в багажник и уехали домой, успокаивая взгрустнувшего Илюшу, – впрочем, к концу поездки мальчонка уже доедал утешительный пакет чипсов и был вполне весел и доволен судьбой. * * * Той осенью Стася серьезно заболела. Собственно, дело было даже не в регулярных болях под ребрами справа и горькой рвоте на ровном месте – из нее словно уходила сама жизнь. Все мучительные обследования она могла делать только урывками и только в бесплатной поликлинике, потому что семейный бюджет драматически пошатнулся из-за бесконечных больничных и полной невозможности ездить по частным заказам. Мать словно не замечала уже настоящих, порой невыносимых физических страданий дочери, не переставая твердить, что та просто «обнаглела и валяется», а причины не видела иной, кроме «патологической лени» и «вопиющего эгоизма». По ее мнению, стоит бездельнице просто «поднять зад с дивана и перестать придуриваться» – и все немедленно завертится еще быстрей и четче, чем раньше. Но поднять этот вдруг значительно и не к добру полегчавший зад с каждым днем становилось все невозможней. «А ведь я умираю, – иногда равнодушно думала Стася. – Самым настоящим образом умираю… Ну и хрен с ним. Жизнь не удалась. Зато все это скоро кончится…» Она уже смирилась с тем, что давно не любит маму и не жаждет ее любви, но теперь приходило пугающее понимание, что не всегда готова любить и собственного сына, – а ведь у нормальной женщины материнский инстинкт безусловен! Кто же она тогда? Чудовище? Преступница? Но как было испытывать нежность к восьми-девятилетнему мальчику, который спокойно говорил маме: «Уйди отсюда, дура тупая!» – и умильно оглядывался на бабушку в поисках одобрения, которое ни разу не замедлило проявиться. «Даже ребенок понимает, что ты из себя представляешь!» – торжественно провозглашала бабуля. «Но ведь это же ты его и науськиваешь…» – уже почти безразлично, для порядка, слабо отбивалась Стася. «А что, я в чем-то неправа?! – сразу же шла в атаку мать. – И в чем же?! Назови хоть один умный поступок из своей жизни!» Стася лежала в позе эмбриона с грелкой под боком – и уже ни сил, ни желания не было на хваленую лучшую в мире защиту – нападение. Однажды собралась с мыслями, села на кровати и крикнула навзрыд: «А ты?! Ты сама?! Ты-то чего особенного достигла?! Сама родила меня в восемнадцать неизвестно от кого! Выучилась только потому, что нас обеих бабушка чуть не десять лет содержала! Замуж никто тебя никогда не взял, всю жизнь по мужикам протаскалась – до седых волос дожила, а все никак не перебесишься! Даже во внука – и в того влюблена, как баба! Родную дочь ненавидишь и сына против нее настраиваешь – кто ты сама после всего этого?!» Прокричала – и скорчилась от жгучего стыда, залилась слезами: одно дело, когда мать упрекает дочь, и совсем другое – предъявить моральный счет в обратную сторону. Как ни крути, а не ее собачье дело – родную маму позорить… Поэтому с полной покорностью приняла Стася две оглушительные пощечины, последовавшие в ответ на ее короткую истерику. «Не смей сравнивать! Тогда жизнь другая была, и страна другая, и все другое! – отрывисто произнесла мать и, презрительно удаляясь с прямой спиной, добавила: – Вырастила на свою голову… Дождалась благодарности от единственной доченьки…» |