Книга Только нет зеленых чернил, страница 18 – Наталья Веселова

И простодушно зарисовывала так, как видела и понимала.

Фасадом их дом выходил на Щукинский лесопарк – через узкую дорогу, которую не раз случалось отчаянно перебегать под разъяренный рев мчащейся машины. Днем, полный детишек, отдыхающих и женщин с колясками, он был более или менее безопасен для детского досуга – разве что случайно укусит бешеная белка. Но местные белки не кусались, были зимой и летом круглы, ленивы и пушисты, очень придирчиво выбирали лакомства из постоянных изобильных подношений, с которыми униженно прыгали вокруг каждой сосны приезжие двуногие всех возрастов, – а для привычной к ним Стаси эти серые с рыжими лапами зверушки являлись чем-то вроде вездесущих голубей и ворон: ну живут тут где-то – и пусть себе живут… Школьницы находили себе в парке дела поважней – например, можно было тайными тропами добраться до Покровского-Стрешнева, с дикими, обильно плодоносившими малинниками и желто-зелеными пляжами на песчаных Иваньковских прудах числом семь, где все окрестные дети, кто не утонул, научились плавать. На одном из тех пляжей, навечно запомнила Стася, редкой и ужасной смертью погиб маленький братик ее одноклассницы на глазах своей несчастной мамы: когда начиналась гроза, ребенок подбежал к воде, чтобы вытащить их неугомонного тойтерьера, и молния ударила в озеро в тот самый момент, когда мальчик как раз вынимал из воды мокрую дрожащую собаку…

А еще на «сотке» ездили до Сокола в интересный магазин галантереи, торговавший всякими причудливыми девичьими штуками, каких не сыскать было в переходах метро, и потом почему-то обязательно заходили в церковь Всех Святых, стандартно желто-белую. Однажды старушка-нищенка у входа недовольно рассказала им, что храм, вообще-то, должен быть ярко-розовым, почти красным, таким всю жизнь простоял, пока в конце советской власти его зачем-то не перекрасили. Стасе тогда исполнилось лет одиннадцать, и с ней при этих словах бабульки произошло странное: показалось, что она и помнит, и знает те красные стены, – а нынешний желтый никак не ложился на душу!

Да что там церковь – не ложилась и сама Златоглавая! Улицам не хватало прямизны и ширины, а домам – ампирности; «Москва́река» (исконные москвичи говорили именно так: не давясь, глотали дефис и никогда не склоняли первое слово) – что за метро «Щукино», что в центре столицы – одинаково казалась неубедительной узкой речушкой; «дожж’и» и «булошные» неизменно раздражали, отчего-то непонятен был «белый хлеб»… Она знала, конечно, что и бабушка, и мама – коренные ленинградки (теперь следовало говорить «петербурженки», – мама так и делала, а бабушка не смирилась с предательством до смерти) и переехали в Москву в начале восьмидесятых, потому что бабушке предложили здесь работу лучше и квартиру больше. Но неведомый мрачно-золотой неулыбчивый город таинственным образом пророс в сердце маленькой урожденной москвички. Свой родной город она парадоксально ощущала временным; красивым, уютным, добрым – но не очень удобным, как не по ней сшитым… Тем более что Москва конца девяностых, когда Стасе пришлось с ней осторожно знакомиться, очень походила на когда-то большую, богатую и гостеприимную, но ныне полностью разорившуюся, хотя и вымученно скрывающую это барскую усадьбу, полную жадных недружелюбных гостей, бесцеремонно теснящих все еще зачем-то улыбающихся и выставляющих на стол черствые пироги хозяев. Уже тогда девочка чувствовала, что не останется здесь навсегда, даже если вернутся времена былого благоденствия.