Онлайн книга «Только нет зеленых чернил»
|
Конечно, раздражалась на дочь, которая, не сознавая, с извечным детским эгоизмом всячески этому мешала и путалась под ногами – могла ведь свободно в какой-нибудь спортивный интернат сдать на шестидневку! И виделись бы раз в неделю по воскресеньям, а на лето – в лагерь! Конечно, с ее внешностью и харизмой быстро бы вышла замуж на свободе, обрела бы статус, уважение, – но ведь не поступила же так! На все лето просторную и удобную дачу каждый год снимала – на последние деньги… Стася вспомнила, как однажды они нашли невероятный белый гриб величиной с футбольный мяч, когда гуляли в дубовой роще… «Мама, смотри, здесь кто-то мяч потерял! Сейчас я его ка-ак…» «Стой! Стой! Это вообще не мяч…» И как бережно не срывали, а почти выкорчевывали его, словно упрямый пень, из земли вдвоем: шестилетняя румяная девочка и грустная юная женщина – плотный, прохладный коричневато-кремовый шар в туго надетом толстом велюровом чепчике шоколадного цвета. «Чудовище, а не гриб! Как жаль, что он почти наверняка червивый!» Но, когда его разрезали на крошечной веранде, где парусом надулся полный солнца тюль, оказалось, что внутри – как сахарный, без единой червоточинки или темного пятнышка… «Мама, мы его засушим на зиму?» «Ах, нет, нет, разве можно – засушить такое счастье, какое один раз в жизни бывает? Мы его сегодня же потушим на сливочном масле и съедим со сметаной!» И в то лето ведь больше ни одного гриба… А бальное платье, которое мама сшила ей в четвертом классе для неожиданного праздника, – за одну ночь, из светло-зеленой шелковой занавески, почти, как Скарлетт О’Хара, только гораздо лучше… А как она однажды втащила в дом живую елку за полчаса до Нового года – в тот год, когда нигде ничего не было… Так ли безоговорочно и безобразно дурна, как виделось, была ее мама? А ее, пусть и уродливая со стороны, но жертвенная любовь к внуку! В детстве Стаси было не до материнского инстинкта, когда приходилось выживать каждый день, – но он дремал где-то очень глубоко, вызревал, как цыпленок в яйце, и вот проломился наружу, когда чуть-чуть разжала свою хватку неумолимая судьба, когда можно было себе позволить… И пестовала, и крыльями била ревниво, забыв, что не ее птенец… Но опять не срослось, конечно: родная дочь пригрозила судом и выгнала из дома, потрясая какими-то бумажками; ее за это – что, медалью наградить надо было? За то, что, своего дома не нажив, за здорово живешь отхватила две трети родительского? И за то, что внука – единственное, ради чего жила, – увезла в другой город? Так жизнь кончилась прежде смерти. Да и оказалось-то ее с гулькин нос, даже хваленый рубеж мудрости – шестьдесят – не перешагнула, лежит под землей, в кромешной тьме и сырости, застреленная, как бешеная лисица. И, пожалуй, еще кто-нибудь чужой придет на могилу и плюнет… — Господи! Господи! Господи! Да кто ж это сделал, дай мне хоть в глаза ему посмотреть! — Вы, Стефания, только не вздумайте теперь в опера играть, – проницательно глянув, сказал отец Матвей. – А то знаете, не ровен час… Но вчера с Андреем… Ивановичем… они только этим и занимались. Или не только? * * * Стася шла вчера на встречу с неведомым товарищем маминой юности Андреем после изматывающей ночи: последние несколько недель даже крайняя усталость и слипающиеся глаза не обеспечивали ей легкого засыпания и с двойной дозой снотворного. Стоило только опустить голову на подушку, как личные демоны бессонницы немедленно всплывали из глубин подсознания и запускали бессмысленную карусель терзаний: приходили правильные и нужные, но не сказанные вовремя слова, нелепые идеи вдруг обретали странную громадность и яркость, начиная казаться легко осуществимыми. А как только приближалось мнимое успокоение и навязчивые образы начинали путаться и удаляться, сразу, словно кто-то резко толкал извне, жертва подбрасывалась в смутной тревоге – и вся круговерть начиналась сначала, с незначительными изменениями, невесть отчего приобретавшими исключительную важность, – и так без конца. Желая «переломить ситуацию» – так когда-то во всенародно любимой передаче ведущий намеренно ставил музыкальную паузу, когда команде «знатоков» начинала переть слишком уж очевидная удача, и тем переманивал последнюю на сторону телезрителей, – Стася осоловело выбиралась из постели, в надежде на спасительную прохладу шире раскрывала окно, с неудовольствием наблюдая, как за ним неумолимо разгорается дымчатое утро, пила из стакана на тумбочке согревшуюся невкусную минералку, ложилась на живот, подмяв под себя подушку, – но лишь затем, чтобы вновь завертеться в мутном вихре мрачных мыслей – на сей раз о сыне. Вечером на вопрос о том, что привезти ему в лагерь, он резко ответил: «Не понимаю, на хрена тебе вообще ко мне таскаться!» – и сразу не только глаза, но и все лицо обожгло слезами… Когда снотворное наконец с большим опозданием подействовало, до звонка будильника оставалось часа полтора – встречу назначили в кафе на одиннадцать часов, а звонить, извиняться и переносить ее было неудобно: судя по тем двум женщинам, с которыми она вчера днем встречалась, этот человек представлялся таким же – если не более – пожилым, больным и обкусанным жизнью со всех сторон; тем более он специально приехал издалека… |