Книга Приключения Иоганна Мекленбургского, страница 494 – Иван Оченков

— Вздор, – улыбнулся я, – ты мне неплохо послужила сегодня в другом качестве, так что садись и ешь. Заслужила!

Юная маркитантка, еще не потерявшая, слава богу, способности мило краснеть, не стала чиниться и непринужденно присела на лавке рядом со мной. Я скосил глаза на ее платье и улыбнулся еще раз. Женская одежда в этом веке не слишком удобна для одевания в одиночку, но Лиза делает это мгновенно, как солдатик. Каким образом ей это удается, совершенно непонятно. Похоже, Анна и впрямь ее отлично вышколила.

— Кстати, как там поживают Анна с Карлом? – спрашиваю я, прожевав очередной кусок.

— У них все хорошо, ваше величество, говорят, что господин капитан Гротте собирается жениться на ней.

— Вот как? Что же, я рад за них. Почему ты ничего не ешь?

— Просто мне нравится смотреть, как ест ваше величество… а это правда, что вы обещали подарить Анне дом?

— Это она попросила мне напомнить об этом? Ладно-ладно, я не сержусь… Да, я действительно обещал, что у нее будет свой дом. Кстати, если ты будешь умной девочкой, у тебя будет дом не хуже. Но теперь мне пора, а ты не скучай.

Выходя из покоев, натыкаюсь на свой «малый двор». Так за глаза называют приближенных, с которыми у меня особенно доверительные отношения. Попасть в этот круг нелегко, и потому он очень тесен. К тому же большинство сейчас отсутствуют. Рюмин в посольстве, Михальский рыщет по Литве, улаживая какие-то свои дела. Боярин Никита Иванович Романов, единственный из русской аристократии кому я хоть немного доверяю, сидит в Москве на хозяйстве. Официально он лишь первый судья в Разбойном приказе, но на самом деле держит все нити в руках. Так что со мной сейчас только Аникита Вельяминов, Анисим Пушкарев и мой верный Лелик – фон Гершов.

— Рассказывайте, – говорю я своим соратникам, кивнув в ответ на почтительные поклоны, – что еще новенького, кроме восстания в Тихвине?

— Да чего рассказывать, царь-батюшка, – охотно откликается Анисим, – все хорошо покуда, вот только…

— Что «только»?

— Да Васька Лыков опять воду мутит.

— В смысле?..

— Ну как в смысле, разговоры ведет всякие. Дескать, ты, государь, в епископских хоромах живешь – считай, что в монастыре, а сам непотребных девок к себе для блуда водишь. Опять же, совет держишь не с боярами родовитыми, а с нами, худородными. Католических священников в полон взял – и не повелел их казнить. Стало быть, хочешь на Руси латинство ввести.

— Ты погляди, какой стервец! Кабы он так саблей махал, как языком, то ему бы цены не было.

— А это от того, государь, что ты ему после первого раза не велел язык вместе с головою укоротить, – вступил в разговор Вельяминов, – он и осмелел от безнаказанности.

— С головой, говоришь… – задумчиво протянул я, – на голову укоротить – дело нехитрое. Правда, если самому это приказать, то со всеми Лыковыми вражда будет лютая. А если его в Москву послать на суд, то бояре его оправдают, так ведь? Скажут – молод, глуп или еще что. И вместо правосудия окажется, что бояре верх над царем возьмут!

— Но ведь и спускать нельзя, государь! За ним ведь уже и повторять начали.

— Повторять, говоришь, начали… это хорошо, а что, и видоки^[111] есть?

— Чего же хорошего, батюшка, а видоки есть, как не быть.

— Кароль, а ты что скажешь?

— Оскорбление величества есть смертный грех. Впрочем, в немецких полках если и говорят о ваших связях с женщинами, то в превосходных тонах. Особенно в мекленбургском полку, где некоторые помнят еще вашего благородного родителя – герцога Сигизмунда Августа.