Книга Стрелок: Митральезы для Белого генерала. Несостоявшийся граф, страница 325 – Иван Оченков

— Так почивает еще, – развела руками проститутка. – Умаялся с вечера.

— Так разбуди.

— Не любит он этого, – опасливо заметила Лаура.

— Да уж вижу, – неодобрительно покачал головой переодетый подпоручик, глядя на плохо припудренный фингал. – Вот только это он меня звал, так что пусть поднимается.

— Я ваших дел не знаю, – досадливо отозвалась та и хотела было прошмыгнуть мимо, но Дмитрий остановил ее.

— Где сейчас твой сын? – спросил он.

— Что?

— Я спрашиваю, где твой сын от Николая Штерна?

— Вы, что ли, знали его?

— Воевали вместе. Он, Алексей Лиховцев и мы с Федором. Так что?

— А для какой надобности вам знать, где мое дите теперь?

— Как тебе сказать, Дуня. Мы с Николашей друзья были. Типа, боевые товарищи. Но он погиб, а я жив. И от него только этот малыш и остался. Вот как-то так.

— Пожалеть решили, – понимающе протянула проститутка, – только где же вы были, жалельщики, когда меня брюхатую на улицу выкинули? Когда я побиралась, чтобы с голоду не пропасть? Что вы ко мне в душу лезете, окаянные?

Последние слова не на шутку разозлившаяся Лаура буквально выкрикнула в лицо офицерику, после чего обожгла ненавидящим взглядом и бросилась прочь, чтобы никого не видеть и не слышать.

— Ну как знаешь, – пожал плечами Будищев.

Честно говоря, Дмитрий и сам не знал, зачем стал расспрашивать ее. Сентиментальным человеком он никогда не был, сочувствие к окружающим испытывал крайне редко, да и то лишь к близким ему людям. Но сегодня ночью он проснулся с тяжелым сердцем и, против обыкновения, долго лежал с открытыми глазами, размышляя о своей причудливой судьбе и жизни. Пытался вспомнить, сделал ли он кому-нибудь хоть что-то доброе, но на ум приходил только погибший Семка.

Решительно поднявшись, он умылся, побрился и, переодевшись в чистое, сел писать письмо баронессе Штиглиц своим крупным угловатым почерком, даже не пытаясь соблюдать нынешние правила хорошего тона и уж тем более орфографию.

Милая Люся. У нас, к сожалению, не было возможности поговорить, а обстоятельства складываются так, что, возможно, уже не будет. Так уж случилось, что я полюбил Вас. Это глупо, конечно, потому что мы слишком разные. Вы из высшего общества, которое никогда не примет меня, а я из простого народа. Теперь я понимаю это, но ничего не могу с собой поделать.

Я смог заработать хорошие деньги, и если все пойдет так же, заработаю еще больше. Выслужил производство в офицеры и наверняка мог бы получить титул, но вдруг понял, что мне это не нужно. Графов и князей в России и без меня много, а Дмитрий Будищев только один. Мне не нужны ни ваше приданое, ни связи вашего отца. Я хочу лишь быть с вами. Если вы тоже хотите быть со мной, то скажите об этом. Если желаете, мы можем уехать куда угодно. Для меня везде найдется дело. Если же я ошибся, то прошу меня извинить.

Перечитав письмо, он вдруг подумал, что следовало «вы» писать с заглавной буквы, добавить, какая она красивая и как сильно он ее любит, а закончить словами «искренне Ваш», но не стал ничего исправлять, а подписал внизу листка – Д. Будищев и положил в конверт.

Теперь следовало отнести письмо на почту или поручить это прислуге, но ее не было. Впрочем, у швейцара есть сын, шустрый такой паренек. Он за медный пятачок снесет послание, куда надо. «Надо бы хоть денщика в дом взять», – хмыкнул Дмитрий, отложив письмо в сторону. Почистив, смазав и зарядив револьверы, он сунул один в боковой карман шубы, а другой в сделанную по его заказу настоящую плечевую кобуру. В голенище невысоких охотничьих сапог с отворотами отправился финский нож, а в нагрудный карман добытый когда-то на Балканах бумажник со спрятанным внутри револьвером. «Прямо как на войну собираюсь», – хмыкнул он и хотел было выложить обратно хотя бы часть арсенала, но передумал.