Книга Маг, разрывающий на куски, страница 92 – Aki

Палатка, в которой жила маленькая девочка, стояла в самом дальнем углу, у заграждения из колючей проволоки. Место тут было плохое — сырое, продуваемое всеми ветрами, и далёкое от пунктов раздачи еды. Но мама выбрала его, потому что здесь их никто не видел. Здесь можно было спрятаться от чужих глаз, от очередей, от толпы.

Девочке было шесть лет.

Время в лагере тянулось очень странно — то бешеннобежало вперёд, когда что-то случалось, то замирало на совсем, когда ничего не происходило.

Сейчас же оно снова замерло.

Она сидела на полу палатки, поджав под себя худые ножки, и смотрела на вход. Ткань, закрывающая проход, колыхалась от ветра, но никто не входил…

Мама не приходила уже два дня.

Первое время, когда их только привезли сюда, они жили вместе. Мама обнимала её по ночам, когда становилось страшно, грела своим теплом, рассказывала сказки. Потом еда закончилась. Вернее, её стало слишком мало. Пайки урезали — так сказали по громкоговорителю. Теперь на всех еды не хватало.

Мама сначала отдавала свою порцию ей. Говорила, что не голодна, что поела в очереди, что ей хватает. Но девочка видела, как у мамы вваливаются глаза, как осунулось её лицо, как руки стали тонкими, а кожа — прозрачной…

А потом мама ушла.

В первый раз это случилось вечером. Она оделась в ту единственную одежду, что у них оставалась чистой, пригладила волосы, посмотрела на дочь долгим, странным взглядом и сказала:

— Я скоро. Сиди тихо и никуда не выходи.

И ушла.

Девочка сидела и ждала. Час. Два. Три. На улице стемнело, а мамы всё не было. Она уже начала плакать, когда ткань у входа дёрнулась и внутрь ввалилась мама.

Только она была… какая-то другая.

Грязная. Усталая. На подкашивающихся ногах… Её одежда была изорвана и перепачкана чем-то тёмным. От неё пахло потом и ещё чем-то — чем-то чужим, противным, от чего хотелось зажать нос.

Но в руках у неё была еда.

Настоящая еда! Не та жидкая баланда, что раздавали в очереди, а хлеб, кусок сыра и даже яблоко — одно, маленькое, но настоящее!

Мама протянула это всё девочке, улыбнулась кривой, болезненной улыбкой и прошептала:

— Ешь, доченька…

И девочка ела. Жадно, торопливо, давясь и обжигаясь. А когда подняла глаза, мама сидела в углу палатки, зажав руку между ног, и горько плакала.

Девочка никогда раньше не видела, чтобы мама плакала. Мама вообще никогда не плакала. Даже когда умер папа — она только сжимала зубы и молчала…

А тут плакала. Навзрыд, как маленькая, размазывая слёзы по грязным щекам и стараясь не смотреть на дочь.

— Мамочка… — позвала девочка. — Мамочка, что с тобой?

Мама не ответила. Только покачала головой и зажала рот ладонью, чтобы не всхлипывать слишком громко.

С тех пор это повторялось каждый день.

Мама уходила. Возвращалась поздно, грязная, усталая… и с едой. И каждый раз после возвращения ей было больно. Девочка видела, как она морщится, когда ходит, как сводит ноги вместе, как долго сидит потом, не двигаясь, глядя в одну точку.

Но мама никогда не жаловалась. Никогда не говорила, где была. Только гладила дочь по голове, когда та засыпала, и шептала:

— Всё будет хорошо, маленькая. Я всё устрою.

А потом, два дня назад, мама ушла и не вернулась…

Девочка ждала.

Первый день она просидела у входа, выглядывая в щёлку и всматриваясь в толпу. Но мамы нигде не было.