Книга Маг, запирающий страны, страница 24 – Aki

Я не был человеком. Не был магом. Я был Призраком. Тенью, которую не смогли убить. Духом этого мёртвого поля.

Я был ХОЗЯИНОМ, которого просят не гневаться.

И у меня была одна цель. Одна простая, ясная цель.

Найти тех, кто это сделал. И показать им, что есть нечто страшнее ядерного огня. Есть воля, которая отказалась умирать. Есть сила, для которой радиация — лишь питательная среда. Есть существо, которое прошло через три смерти и всё равно восстало из пепла.

Чтобы запереть их в тисках ужаса, который они сами и породили. И чтобы никому и никогда больше не пришлось повторить моего пути.

Всё вокруг было мёртвым.

Не было той благодатной тишиы леса или утра — пустой, бездонной, обволакивающей. Окружающего покоя не нарушал ни ветер, ни крики птиц, ни отдалённый гул цивилизации. Слышался только тихий, едва уловимый шелест и далёкий гул — будто сама земля тяжело дышала, сжималась, кашляля и харкала кровью.

И я шёл по ней.

Мои ноги — если ЭТО можно было назвать ногами — не оставляли следов на оплавленном чёрном стекле. Они были сгустком сияния в мире пепла, золотым призраком в грязно-оранжевом мареве. Форма моего тела была неустойчивой, дрожащей, как пламя свечи на сквозняке. Она то вытягивалась в бесплотный столб света, то сжималась в шар, то невольно принимала очертания человека, прежде чем снова расплыться.

Моё новое сознание, лишённое биохимии, работало как чистая логическая машина. Но в глубине, в самом ядре этого сияния, догорали угольки воспоминаний. Они тянули его к чему-то знакомому. К человеческому облику.

Я остановился.

Под ногами — точнее, под сгустком энергии, игравшим для меня роль ног — стекло хрустнуло. Я посмотрел вниз. Лужа. Не вода даже — лишь коричневая, густая жижа из расплавленного песка, пепла и, возможно, чего-то органического. Дождь, прошедший за несколько часов до взрыва или после, собрал в эту впадину всю грязь окружающего мира.

И в этой грязи отражалось небо.

Багровое, ядовитое, с зелёными прожилками радиационных сияний. Лишённое солнца и облаков. Настоящая цветовая гамма апокалипсиса.

Я наклонился.

Сияние, бывшее моей головой, приблизилось к поверхности лужи.

Сначала в отражении было лишь золотое свечение, искажённое рябью. Потом — медленно проступили размытые контуры. Овальное пятно — лицо. Тёмные провалы — волосы. Я сконцентрировался. Сияние уплотнилось, структурировалось, подчиняясь неконтролируемому, древнему желанию — видеть себя.

Отражение послушно проступило сквозь грязь, как проявляющаяся фотография.

Молодой человек. Лет двадцати пяти. Резкие, почти угловатые скулы. Прямой нос. Тёмные, почти чёрные волосы, падающие на лоб. Губы, сжатые в тонкую, бесстрастную линию.

Это было моё лицо. Точнее, лицо того парня, которым я был до самого первого укола. До боли. До бессмертия. Лицо снайпера, ещё не познавшего вкус этой новой, жестокой жизни.

Но глаза…

Глаз у меня не было.

На их месте были лишь два слепых омута — источника золотого света. Без зрачков, без радужки, без белка. Просто две идеальные сферы сияния, вправленные в человеческие глазницы. Они не выражали ничего. Ни боли, ни гнева, ни скорби.

Я медленно поднёс руку — луч уплотнённой маны, принявший форму кисти с пальцами — к своему отражению. Кончики «пальцев» коснулись поверхности лужи… Отражение исказилось кругами и я отдёрнул руку. Я попытался коснуться собственного лица. Поднёс «пальцы» к тому месту, где должны быть глаза и…