Книга Маг, запирающий страны, страница 116 – Aki

«ЛЮБЛЮ ТЕБЯ».

Она сказала это… Её последние слова. Её последняя мысль. О нём…

Внезапно, как будто пружина, сжатая до предела, лопнула, он сорвался с места. Инстинкт выживания, глупый, примитивный, наконец пробился через шок.

Надо бежать. Надо в подвал. Надо куда-то. Он рванул к двери, схватился за ручку.

И в этот момент его взгляд упал на окно.

Там, в конце его улицы, где обычно виднелась серая крыша супермаркета, теперь пылало холодное, безжалостное, белоснежное сияние. Оно уже было здесь. В паре кварталов. Оно пожирало всё на своём пути, ровным, неумолимым фронтом. Дома напротив начали терять очертания, их края расплывались, превращаясь в светящийся туман, который тут же поглощался всеобщей белизной. Расстояние было смешным. Бежать было некуда. На машине — тем более. Этот свет двигался не быстро, но неотвратимо. Как рассвет, от которого не спрятаться.

Стивен отпустил ручку двери. Его ноги вдруг стали ватными. Он медленно, как в кошмарном сне, отступил назад и спиной прислонился к холодной стене прихожей. Потом сполз по ней на пол, обхватив колени руками.

Шум с улицы стих. Стих, потому что исчезла сама улица. Исчез звук. Исчез мир. Оставался только нарастающий, тихий свет. Он освещал знакомые обои, книжные полки, пустые банки из-под пива, его немытые носки. Превращал его берлогу в сюрреалистичную, яркую декорацию к собственной гибели.

Слезы подступили к горлу комком, горячие, беспомощные. Он не плакал о своей жизни — она была такой жалкой, такой никчёмной. Он плакал о НЕЙ. О том, что она сказала… И о том, что он никогда не ответил. Ни тогда, в их последний день, ни позже, в своих трусливых, глупых сообщениях. Он всегда отшучивался, прятался, боялся.

Белый свет заполнил уже всё окно. Тени в комнате исчезли. Предметы начали казаться плоскими, нарисованными. От соседнего дома уже не осталось и воспоминания.

Стивен закрыл глаза, но свет прожигал веки. Он прижал лоб к коленям, стараясь увидеть её лицо. Не на экране новостей. Настоящее. Смеющееся, с ямочкой на щеке, на том берегу Майна, когда мир ещё был цел и имел будущее.

Он глубоко, с судорожной дрожью, вдохнул. Воздух пах пылью и озоном…

А потом выдохнул слова. Тихо. Так, чтобы их не услышал никто, кроме приближающегося небытия и, может быть, того эха её голоса, что навсегда застряло в его памяти.

— Лиза…

Его голос оборвался на полуслове. Он сглотнул. Сияние уже лизало стены его квартиры, и они начинали терять свою материальность, превращаясь в свечение.

— Я тоже тебя люблю.

Это была правда. Простая и страшная, как этот свет рядом. Единственная правда, которая у него осталась.

И в этот миг белоснежное сияние, холодное, абсолютное и безразличное, накрыло его квартиру, его прихожую, его сжавшуюся на полу фигуру.

Не было боли. Не было даже ощущения тепла или холода. Было лишь чувство лёгкости, невесомости, будто он сам стал частью этого света. Последним, что промелькнуло в исчезающем сознании, был не образ Лизы, а странное, ироничное осознание: он, Стивен из своей берлоги, и она, Лиза с телеэкрана, наконец-то снова были вместе. Растворённые в одном и том же белом, беззвучном, всепоглощающем ничто, которое когда-то было Франкфуртом.

А потом не осталось ничего.