Книга Ненужная княгиня 2, страница 113 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Сон не шел. Раз за разом в памяти прокручивались слова Станислава. Обжигающие прикосновения его рук. Его взгляд. Его губы.

Уснула я, только когда уже стало светать, а проснулась от настойчивого стука в дверь.

— Княгинюшка! — услышала взволнованный голос Груни. — Тут вам письмо, говорят, больно важное, с печатью!

— Неси, — зевнула я, садясь на кровати.

Вместе с Груней вошел лакей. В руках он держал серебряный поднос, а на подносе белел конверт из плотной бумаги, запечатанный малиновым сургучом.

— Откуда? — спросила я, разглядывая четкий оттиск.

В центре — православный крест, вокруг него — веточки то ли малины, то ли ежевики. По кругу шли строгие буквы, без завитков: «Св. Пр. Синод».

— Из Синода, ваше сиятельство, — лакей поклонился и вышел.

Я перевернула конверт, чувствуя, как шершавый сургуч царапает пальцы. Печать хрустнула сухо, как ветка, и сердце ухнуло вниз.

«По делу о расторжении брака княгини Марии Ивановны Барятинской с князем Михаилом Сергеевичем Барятинским...» — скупые казенные строчки запрыгали перед глазами. В висках застучало.

Я пыталась вникнуть в написанное, но смысл ускользал, только короткие фразы как пули врезались в мозг: принято к производству... назначено слушание... публичное покаяние...

Похоже, Мишель уже дал согласие на развод, но представил себя оскорбленным мужем, чья жена сбежала с любовником и опозорила его имя. Теперь Синод требует от меня признания вины в нарушении супружеского долга.

— Что там, душечка?

Голос тетушки прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула и едва не выронила бумагу. Даже не заметила, когда она успела войти.

Я молча передала ей письмо.

Елизавета Ивановна пробежалась по строчкам. Затем воскликнула со смесью ужаса и восторга:

— Приняли! Машенька, счастье-то какое! Только… что значит «публичное покаяние»? Ты не должна ни в чем каяться! Это он тебе изменял!

— Что позволено Юпитеру… — вспомнила я древнюю поговорку.

— Это муженек твой, что ли, Юпитер? — тетушка уперла руки в бока. — Петух он гамбургский, вот он кто! Не будешь ты ни в чем каяться, нет на тебе вины. Садись сейчас же, пиши прошение на имя императора. Я подниму свои связи. Мы будем жаловаться! Искать защитников!

Но я остановила ее, покачав головой:

— Не надо. Если это единственный способ добиться развода — я готова покаяться в чем угодно.

Она осеклась и глянула на меня как на душевно больную — одновременно и с болью, и с жалостью.

— Машенька, ты в своем уме? Хоть понимаешь, какими будут последствия? Тебя могут выслать из Петербурга! Неверных жен общество не любит!

Я улыбнулась:

— Не страшно, тетушка, поверьте! Все что угодно, лишь бы подальше от Мишеля!

Тетушка покачала головой, вздохнула, еще раз перечла письмо и сказала строго:

— Вот что, есть у меня давняя приятельница, ее сестрица замужем за оберпрокурором Синода… Навещу-ка я ее и постараюсь разузнать, что там на самом деле происходит. А ты, Маша, дома посиди. Сюда обалдуи эти никого не пустят, да и некуда тебе пока ездить…

Я не возражала.

Мне казалось — еще чуть чуть и сердце вылетит из груди и запоет как птица. Подумаешь, написать покаянное письмо и постоять с потупленными глазами где-нибудь перед десятком старых чиновников! Выдержу! Главное, что я стану свободной от Барятинского и… возможно сумею связать свою судьбу с Мещерским!