Книга Ангелина. Проклятая сила, страница 53 – Салма Кальк

Я не сказала девчонкам ничего. Вот правда, я попыталась в начале как-то взять процесс в свои руки, даже предложила помощь с домашним заданием по арифметике — задачи на дроби всем были отчего-то сложны. Но меня назвали деревенской дурой и от помощи моей отказались. Больше я не предлагала.

Меня обливали водой, когда я спала, и будили. Или просто будили среди ночи и говорили, что уже утро, и когда я вставала, начинали надо мной ржать.

Мой компот или чай как бы случайно опрокидывали. Однажды и тарелку перевернули, но рядом случилась Эмилия Карловна, она и заставила Лизу с Настей всё это убирать, а мне принесла другую.

Мою тетрадь по чистописанию как-то залили чернилами. Преподавательница Александра Петровна, дама в годах, строгая и серьёзная, уже поняла к тому моменту, что с чистописанием у меня не очень, и конечно же, списала происшествие на мою общую неуклюжесть и неумелость в обращении с чернильницей, на что и был расчёт, как я понимаю. Что ж, я тоже осталась без обеда, и потом ещё должна была вечером прийти в класс и переписывать всю изгаженную тетрадь начисто. Когда я завершила, то спросила Александру Петровну:

— Вы поверили, что я сама разлила чернила?

— Что значит — поверила? — спросила она с недосягаемой высоты своего статуса. — Причем тут «поверила»? Я вижу твои закорючки в тетради, я вижу, что ты совершенно не стараешься, и чему я должна верить? Ты полагаешь, что наказана незаслуженно?

Я полагала, что дело тухлое, и более ничего ей не сказала. Спросила разрешения пойти да и пошла. И в спальне, конечно же, обнаружила очередную гадость в постели.

Я даже и не поняла, что это за серый комок, потому что свеча давала очень мало света. А потом дотронулась — и обнаружила шерсть, присмотрелась — фактически, подстроила зрение к темноте, я теперь это умела — и увидела дохлую мышь.

О нет, я не боюсь мышей, но обычной человеческой брезгливости-то никто не отменял, и где мне взять теперь чистую простыню? Я от души выругалась и выплеснула в ту сторону всю злость, какая уже накопилась у меня за десять здешних дней — и на соседок, которым я не ко двору, и на преподавателей, которые не успевают везде, и на администрацию, которой плевать, и вообще на всю мою здешнюю жизнь.

Несчастная мышь неведомым мне образом была подброшена вверх, почти под потолок, приземлилась на пол — на все четыре лапы, между прочим, и дала дёру. Но сдуру сначала сунулась под ноги Лизе, потом Стеше, потом Насте, Маша с дикими воплями заскочила с ногами на тумбочку — прямо в обуви, и только одна Тася забилась в угол подальше и, кажется, молилась.

Конечно же, на крики прибежала сначала оказавшаяся поблизости Глафира, потом Эмилия Карловна, а потом и Ольга Зиновьевна. Никакой мыши уже и близко не было, но все кричали, и в этом крике ничего было нельзя понять, пока Ольга Зиновьевна не сказала что-то Маше, и та замолчала, и остальные следом за ней.

Дальше последовал допрос, все допрошенные как одна сказали, что я принесла мышь и выпустила её в спальне, чтобы их всех напугать, а меня и слушать не стали.

— Собирайся, — сказала мне Ольга Зиновьевна. — Сегодня ты ночуешь в старом крыле.

Мне разрешили взять ночную сорочку и умывальные принадлежности, и Ольга Зиновьевна лично повела меня в то старое крыло. Эмилия Карловна осталась беседовать с остальными, и я знать не знаю, что она им говорила.