Книга Наследие графского рода, страница 61 – Таисия Тишь

Мари, не глядя на неё, кивнула Павлу.

— Паш, покажи тёте в кладовой.

Мальчик молча юркнул в тёмный проход за печкой и через минуту вернулся, неся в охапке скромную снедь: миску с квашеной капустой, маленький кружок козьего сыра в тряпице, половинку чёрного хлеба и два яйца в пригоршне. Он аккуратно выложил это на стол и, глядя под ноги, сказал:

— Мам… Всё принёс. Осталась крупа да тушка от Марфы на суп. Та, что в мешке висит.

— От Марфы?.. — переспросила Лидия, хмуря брови.

— Коза была, — глухо объяснила Мари, наконец отрывая взгляд от окна. — Соседка Марфой звала. Выменяли её осенью на мешок муки да пару молодых кур. Мои старые сейчас не несутся, а Марфу на мясо пустили неделю назад. Вот её тушка и висит.

Володя, слушая этот безрадостный отчёт о домашнем хозяйстве, почувствовал знакомое ему фронтовое сжатие в груди, ощущение осады и скудости ресурсов. Он взглянул на Юру, потом на сестру.

— До рынка далеко? Может, с утра съездить? У нас деньги есть.

— До волости восемь вёрст по просёлку, — отрезала Лидия Петровна. — На своих не наездишься. Надо с соседями договориться. Благо, чем заплатить есть. Молока, яиц, муки попросить. Только вот… — Она бросила многозначительный взгляд на Мари, которая снова отвернулась к окну. — Соседи здесь особые. Не шибко жалуют.

«Не шибко жалуют», — прозвучало мягко. По выражению лица тётки и по каменной позе Мари Володя понял, что дело хуже. Их здесь не просто не любили. Их терпели, пока от человека был прок: руки, товар, скотина, помощь. Всё остальное было лишним ртом и лишней бедой. Да ещё чужаки с тёмным прошлым и ребёнком на руках. В глухой деревне они были как проказа.

— Ладно, — сказал Володя, и в его голосе зазвучал привычный, операционный тон человека, берущего ситуацию под контроль. — Завтра разберёмся. Сначала с жильём, потом с провизией. Если нужен врач — я врач.

«Может, это хоть какую-то щель в их недоверии проделает».

Он не сказал этого вслух, но уже выстраивал в голове план: обойти дворы, предложить помощь. Гнойник вскрыть, ребёнка послушать, что угодно. Это был язык, понятный всем, даже самым чёрствым и подозрительным. И это могло стать их пропуском в ту закрытую, враждебную среду. Пусть не дружбой, но хотя бы вре́менным перемирием.

Юра молча наблюдал за этим обменом репликами. Его война была другого рода, с внутренними демонами и с бумажными врагами в Петрограде. А здесь, в этой избе, начиналась другая война, за хлеб насущный и за место под этим холодным, негостеприимным небом. И первый выстрел в этой войне должен был сделать Владимир — не штыком и не угрозами, а стетоскопом и йодом.

— А вы, — кивнула Лидия Петровна на Юру и Володю, — расскажите всё по порядку.

Володя занял позицию чуть в стороне, его взгляд был прикован к сестре, готовый отмечать каждую реакцию. Юра вздохнул. Говорить должен был он.

— Я вернулся в Петроград в конце октября, — начал Юра, стараясь говорить ровно, по-офицерски. — Дом был пуст. Нашёл записку от Петра, похожую на фальшивку. Ворохов сказал, Сергей Миронович умчал дочь в именье тем же днём, а отец оставил мать, потом она уехала на Ласточкин остров. Я поехал к ней.

Юра описал встречу с Анной, её холод, её версию про «добровольный» отъезд Мари. Он видел, как лицо Мари оставалось каменным, но, когда он упомянул, что мать знала о его письмах, читала их и сознательно не отвечала, чтобы «не лишать надежды», веки Мари резко дёрнулись. Её кулаки на коленях сжались так, что костяшки побелели. В этом молчаливом напряжении читалась откровенная, но сдерживаемая злость. Володя отметил это про себя: старая рана, нанесённая не только отцом, но и молчаливым соучастием Анны, была жива. Пожалуй, ещё ни разу он не видел у сестры такого выражения лица: неподдельной брезгливой злости.