Книга Наследие графского рода, страница 156 – Таисия Тишь

Сергей вышел в морозную ночь. Фигурка медведя тяжело лежала в кармане. Он уже садился в сани, когда возница тронул лошадей.

И тут Сергей обернулся.

В окне таверны, где только что горел тёплый свет и мелькали тени детей, теперь стоял одинокий силуэт. Пётр смотрел не на жену, не на детей. Он смотрел в тёмное стекло, за которым была только ночь, снег и бесконечная пустота в сторону Петрограда. В его руке догорала папироса, роняя пепел на подоконник.

Лиза подошла, положила руку ему на плечо. Он не обернулся.

«Сын бы вернулся к матери, если бы мог...»

Сани скрипнули, тронулись. Таверна «Медведь» осталась позади, маленьким островком света в бескрайнем снежном море. А на душе у Сергея остался этот образ — человек, навсегда застывший между долгом и тоской, между прошлым и настоящим, между двумя своими семьями, которые никогда не встретятся.

И ещё свои. Те, кто там, откуда не возвращаются.

И всё-таки Сергей подумал: лучше так. Поправить можно всё, кроме смерти. Эта мысль часто посещала его, как самая верная.

За Нарвской заставой снег лежал иначе, чем в центре. Чище, что ли. Володя шёл по утренней улице и слушал, как скрип наста пробивает утреннюю тишь. Здесь ещё не проснулись, только в одном доме горел свет, аккурат в том, что ему был нужен.

Дверь открыл Леонид. Высокий, сутулый, в очках с роговой оправой. За его спиной угадывалась кухня, откуда тянуло парным молоком и топлёным маслом.

— А, Владимир! — Леонид улыбнулся, как старому другу. — Заходи. Мы как раз завтракаем. Жена блинов напекла.

Володя отказываться не стал. В прошлый раз, когда они чинили крышу, сидели вот так же, пили чай, говорили о жизни. И тогда же Володя запомнил: Леонид в молодости рисовал.

За столом было шумно и тесно. Двое ребятишек тянули руки к блинам, жена — тихая, с усталыми глазами — подкладывала Володе и подливала чай. Леонид рассказывал о конструкторском бюро, о чертежах, о том, что «бумага всё стерпит, а вот металл — нет».

— А вы в тот раз про галерею спрашивали, — вспомнил он, когда провожал Володю в коридор. — Я тут подумал... У меня наброски старые есть. Ещё с училища. В сундуке лежат. Если когда-нибудь туда попаду... — Он мотнул головой наверх. — Хоть посмотрю, как оно, при свете.

Володя замер.

— Вы бы хотели рисовать?

Леонид усмехнулся, потёр переносицу.

— Хотеть вовсе не вредно, вредно не делать. А тут работа, семья... Да и где сейчас рисовать? В коммуналке на кухне?

Помолчал.

— А Саша... Александр Петрович говорил, что галерея для того и задумывалась. Чтобы художники могли работать. Свет там, говорят, северный. Идеальный.

От этих слов Володе отчего-то стало неприятно.

— Вы его хорошо знали?

— Жил здесь. — Леонид кивнул наверх. — Последний год тяжело болел, но нас не притеснял. Мужик резкий, конечно. Бывало, кричал на кого-то из своих, особенно поначалу, когда к нему много ещё кто приходил, слышно было через перекрытия. Слово «фабрика» тогда для него было словно мантра. А «пошёл вон!» летело сквозь стены. Но с нами по-человечески. Если помощь нужна была, входил в положение. Правильным считался, в общем.

Володя слушал, и внутри у него всё переворачивалось.

Правильный? Резкий, больной, но правильный?

Он вспомнил, как они с Юрой нашли то письмо. В потайном ящике, у отца. Володя тогда читал и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. «Володя, пристрели меня или его…» Не хотелось думать, что за ним стояло. Внутренности снова стало сворачивать в жгут.