Книга Наследие графского рода, страница 152 – Таисия Тишь

Контора лесопилки располагалась в приземистом срубе. Управляющий, старик в поношенном френче, долго изучал Сергея, прежде чем заговорить.

— Петер Юргенсен? — старик хмыкнул. — Да, работает. Справный мужик, надёжный. Только вы его на делянке не ищите, он сейчас в «Медведе» должен быть. Это таверна тут неподалёку, вёрст пять к озеру. Держат её они с женой, Лизой, местной финкой.

Таверна «Медведь» стояла на отшибе. Внутри пахло жареной олениной, свежим хлебом и хвоей. За стойкой возилась крепкая женщина с тяжёлой русой косой, Лиза. Сергей сел за дальний столик. Он выждал момент, когда из кухни вышел высокий мужчина в грубой шерстяной рубахе. Сергей медленно достал из внутреннего кармана фотографию. На ней Пётр был в штатском, аристократ с высокомерным спокойствием. Мужчина у камина был другим: огрубевшее лицо, огромные мозолистые руки.

— Желаете чего-нибудь погорячее? — Голос у мужчины был густой, с хрипотцой.

— Медовухи. И, если позволишь, твоего времени, хозяин. — Сергей поправил воротник. — Далёкий путь.

Мужчина молча кивнул Лизе, принёс кружку и присел напротив. Сел так, как садятся люди, привыкшие к седлу и долгому ожиданию в секрете, неподвижно, но готовый вскочить в любую секунду. Руки положил на стол открыто, но тяжело. Ладони выглядели как лопаты — в мозолях, с въевшейся в складки смолой.

— Из Питера? — Петер прищурился, оценивая.

— Из него. Там сейчас люди стали как тени. Шуршат бумагами, прячут глаза. Здесь воздух другой.

— Здесь воздух пахнет смолой, а не гнилью. — Петер криво усмехнулся.

Первый тост выпили молча. Потом Сергей кивнул на руку Петра чуть выше кисти, там, где из-под рукава выглядывал край старого, неровного шрама.

— Сабельный?

Петер невольно повёл плечом, жестом человека, которого застали врасплох напоминанием о боли.

— Шрапнель. Под Перемышлем, в пятнадцатом. Осколок по касательной. — Он помолчал. — А у тебя?

Сергей расстегнул ворот гимнастёрки, показал край такого же рваного следа, уходящего под ключицу.

— Пулемётная очередь. Мазурские леса, пятнадцатый. Немцы нас тогда как куропаток выщёлкивали. Я в снегу двое суток пролежал, думал, что всё, отбегался.

Петер присвистнул сквозь зубы.

— Мазурские... — повторил он, и в голосе появилось что-то новое, тёплое. — Нас там поливали так, что земля кипела. Помнишь этот звук? Когда шрапнель по верхушкам сосен бьёт, будто гигантская коса вершины срезает.

— Ага. — Сергей прикрыл глаза, словно вслушиваясь. — И сразу после этого — тишина. Злая, ватная. И сосновая хвоя сыплется, как снег... Я потом года два не мог войти в лес, где сосны. Как-то с матерью в Парголово поехали, меня трясти начало.

Петер накрыл своей ладонью кружку. В этом жесте было признание — «свой».

— А помнишь, — сказал он уже тише, — как в госпиталях пахло? Йодом, застарелой кровью и.… страхом. Он тоже пахнет, страх.

— Ещё бы не помнить, — усмехнулся Сергей. — Под Двинском, в шестнадцатом, после контузии очнулся — думал, уже на том свете. Лежишь, в потолок смотришь, и главная мысль: «Живой. Боже мой, живой». А вокруг стоны, скрип коек, сёстры бегают. И этот запах... его потом ничем не вытравить.

Петер помолчал.

— Это точно. Я иногда здесь, в лесу, в бане вымоюсь, а всё чую. Будто въелось в кожу.

Они говорили долго. О лошадях — как жалко было коней, как они кричали по-человечески под обстрелом. О хлебе — как делили последнюю корку. О махорке, которая в окопе бывала дороже золота. О командирах — кто был дурак, кто святой, а кто просто хотел домой. О ночах, когда кажется, что ты уже умер, а тело всё ещё дышит.