Книга Золотое проклятье, страница 6 – Мэри Уэбб

Что бы она ни сказала, даже если в этом не было совсем ничего смешного, на лице ее всегда появлялась слабая улыбка; так улыбаются, когда хотят кого-то умилостивить или когда больно поранятся, но стараются не показывать виду: очень жалкой была ее улыбка, всегдашняя улыбка! И когда отец принялся сызнова лупить Гедеона за то, что тот пожелал быть сыном Бегилди, мама, стоя у стола, то и дело повторяла: «Ох, Сарн, не надо! Прекрати, Сарн!» – и все время улыбалась, словно своим тихим голосом хватала отца за руки. Бедная мама! Бедная, бедная моя мама! Встретимся ли мы с тобой на том свете, родная душа, воздадим ли тебе за нашу тогдашнюю черствость?

Я навсегда запомнила ту Пасху, но Гедеон, как видно, забыл, и, когда я напомнила ему, что прогул будет нам дорого стоить, он отмахнулся:

— А, пустяки! Скажем Тивви Секстон, чтобы как следует слушала проповедь, потом перескажет нам, и мы запросто ответим отцу. Я готов и порку стерпеть, если найду хорошие конкеры и поквитаюсь с Джансис, а то в прошлый раз она у меня выиграла.

Знаете ли вы, что конкеры – это порожние раковины улиток? Теперь дети играют каштанами, а мы нанизывали на веревку улиточью ракушку. Улиток в наших лесах было видимо-невидимо, и Гедеон устраивал поединки даже с ребятами, которые жили за пять миль от нас, на дальнем берегу озера Плаш. Он был знаменитость в своем роде: прославился тем, что бился так яростно, будто это была не забава, а бой всерьез.

Когда в то июньское воскресенье мы вышли из дому, звонили все колокола – четыре металлических колокола со стороны нашей церкви и четыре призрачных колокола из ниоткуда. Мама помогала отцу с пчелами – готовила роевню под большим каштаном. Вылетевший рой привился на мертвом кусте крыжовника, и мама, со своей особенной полуулыбкой, заметила: «Это к смерти».

Но Гедеон нараспев крикнул ей:

И от себя прибавил:

— Покуда у нас есть пчелы, мама, нам бояться нечего, кто бы там ни помер!

Ах, боже мой! Боюсь, Гедеон уже тогда думал только о барышах. Но отцу практичность сынка пришлась по душе, и он со смехом заметил:

— Хм, нынче у нас и правда богато пчел, так что ежели кто и помрет, надеюсь, это буду не я.

— А где ваши веточки розмарина, и молитвенники, и чистые носовые платки? – спросила мама.

Гедеон рассчитывал оставить все лишнее в доме, но после ее слов бегом вернулся исправить «оплошность», а мама принялась разглаживать платок на моих плечах. Потом сколола концы у меня на груди большой брошью с черным камнем, которую ей купили по случаю кончины Георга Второго, и, пока возилась с булавкой, бормотала себе под нос: «Как ни наряжай бедняжку, все одно… Ах боже ж ты мой! Но разве я виновата, что заяц дорогу перебежал? Чем я виновата?»

Всякий раз, когда она вспоминала о зайце, в ее голосе слышалась скорбь. И мне опять привиделся человек в темном проходе, который ощупью прокладывает себе путь.

— Будет тебе, мать! – оборвал ее отец. – Давай держи роевню, а я приподниму сук. Уж больно низко привились.

Будь моя воля, я бы задержалась – я очень любила смотреть на роевую гроздь, тяжелую, коричневую, как рождественский кекс, и слушать непрерывный пчелиный гул.

Мы с братом вышли из калитки и по верхней тропе двинулись кратчайшим путем к церкви – надо было успеть перехватить Тивви, пока она не зашла внутрь. На озере плавали камышовые курочки, а вода слилась с солнечным светом, вся исколотая блестящими стрелами.