Книга Мой сводный хулиган, страница 77 – Маша Малиновская

— Тогда к чему был этот перформанс с согласием Эдику?

— Не знаю, – я села прямо на бордюр и обхватила себя за плечи.

Ритка присела рядом и обняла меня.

— Ник, вы как два идиота, серьёзно. Может, стоит поговорить?

— О чём? Я же ему всё высказала. Он даже не извинился. А значит, ему всё равно.

— Говорю же – два идиота.

— Кто бы говорил…

Ритка вздохнула, но ничего не ответила. Я чувствовала, что она со мной не согласна, она уже не раз это говорила. Была убеждена, что у Артура ко мне тоже чувства.

Ах, если бы это было так.

Она и сама запуталась. Тогда в клубе они с Петей знатно повеселились, а потом она узнала, что он тоже детдомовский. К тому же его никто не протежирует, в отличие от Артура, и живёт Петя в неблагополучном районе с отцом-алкоголиком. Для Ритки это оказалось ударом. Она привыкла, что за нею ухаживают парни из очень обеспеченных семей, а тут Петька, у которого за душой ни гроша.

После нескольких свиданий она с ним порвала, нос воротила, а у самой ресницы дрожали, когда видела его. Я-то заметила.

И слушать Рита ничего не хотела.

“Он мне не подходит” – говорила она.

Вот и сидели мы теперь в ней вдвоём на набережной и смотрели на тёмные воды реки. И вместо того, чтобы радоваться поступлению в университет, предвкушать свободу и взрослую жизнь, мы грустили о любви, которая оказалась не только чувством прекрасным и вдохновляющим, но ещё и весьма болезненным.

* * *

— У тебя глаза красные, Ничка, опять всю ночь проревела? – спросил Павел, отдышавшись после приступа кашля, что напал не него, когда мы рассмеялись со старого анекдота, рассказанного им.

Я опустила глаза и вздохнула.

Павел – мой подопечный. Я познакомилась с ним больше года назад, когда меня и ещё нескольких девочек волонтёрский центр направил в хоспис. До этого я в основном помогала в доме престарелых, в детской больнице и в доме малютки. И когда предложили поработать в хосписе – сильно засомневалась.

Да, я прекрасно понимала, что умирающим людям, как никому, требуется поддержка и общение, но не была уверена, готова ли я сама к этому общению. Смогу ли смотреть этим людям в глаза не с жалостью, а открыто и с добротой, с желанием общаться. Жалость им не нужна, они хотят ещё хотя бы ненадолго, на сколько им отмерено, почувствовать подобие нормальной жизни, естественного общения, а не с позиций жалости.

Но я решилась. Было тревожно, но нас готовили психологи, учили как обходить острые темы, но в то же время не увиливать от них, если человеку важно поговорить об этом.

Мама и папа тоже не сразу одобрили. Они просили подумать, объясняли, что я столкнусь там не просто со статистикой, а с реальностью. Эти люди умирают. И они знают об этом. Готова ли я разделить с ними эти знания? Готова ли говорить о погоде и новостях культуры и спорта, зная, что кто-то из них не доживёт до следующей весны или даже до следующего рассвета?

Но когда я приняла решение, родители всё же поддержали меня, как и всегда. Сказали, что гордятся мною, и что если я пойму, что не тяну, то абсолютно не разочаруются во мне.

И вот там я и познакомилась с Павлом. Он был довольно молод – около тридцати пяти лет, но без семьи. Точнее, у него не было жены и детей, только брат. Но я ни разу не видела этого брата, наверное, он не навещал Павла, отчего становилось совсем грустно.