Книга Сначала повзрослей, страница 52 – Маша Малиновская

Грудь перестаёт так теснить лишь когда двери закрываются и маршрутка трогается с места. Приходится сжать пальцы в кулак, чтобы дрожь прекратилась.

— Девушка, оплачиваем проезд, — сердито напоминает кондуктор, а мне становится стыдно, что я молча села, будто собираюсь зайцем проехать.

— Да, конечно, — дважды роняю карту, прежде, чем приложить её к терминалу.

Вернувшись, я первым делом берусь за блины. Слишком нервный день, и уже не первый такой. Мне нужно отвлечься, поработать руками. Но уже через час готова целая стопка, а мне даже и одного съесть не хочется. И на подготовку к семинару настроиться не могу — мысли разъезжаются как ноги на льду, никак не получается их в кучу собрать. А для подготовки нужна концентрация.

Отложив конспекты на поздний вечер, я убираюсь, стираю и развешиваю свои вещи, меняю постельное бельё и в аккуратную стопочку складываю прошлую стирку, перед этим всё перегладив.

Между тем мой взгляд то и дело возвращается на часы. Шесть. Семь. Восемь. Германа Васильевича по-прежнему нет дома.

Конечно, не впервые он приезжает довольно поздно. Даже это скорее правило, чем исключение, но именно сегодня для меня это превращается в настоящую пытку.

Поехал к этой Екатерине? С ней проводит вечер? Решил не ждать воскресенья?

Может, она прямо сейчас демонстрирует ему свою новую сорочку, соблазняя? А я тут сгораю до тла от ревности.

Что же это за чувство такое — любовь? И зачем его всякие гении воспевают в стихах, песнях, отображают в картинах и скульптурах? Чем же оно прекрасно, если несёт такие сильные страдания?

Любовь ужасна. Беспощадно выжигает душу, а тело заставляет чувствовать себя нездоровым. Эти горячие приливы в груди, замирания сердца, дрожь в пальцах, головокружения… Мне не нравится!

Достаю из рюкзака обрезки ткани, что принесла из “Джаза”. На ощупь материя нежная, хотя и немного скользкая. Текучая, тяжёлая, хотя и тонкая, полупрозрачная.

Подхожу к зеркалу и прикладываю самый длинный неровный отрез к себе. Присматриваюсь. Я выгляжу старше. Сексуальнее, да, но ещё этот оттенок даёт мне какую-то тяжесть, что ли. Мне неуютно в нём.

Но что если Екатерина не просто так пошила сорочку именно из ткани такого цвета? Может, это любимый цвет Германа Васильевича?

В очередной раз со вздохом посмотрев на часы и ощутив очередную порцию горечи и жжения под рёбрами, я чувствую, что меня разбирает злость.

— Ну и ладно! — бросаю собственному отражению.

Рассердившись, сгребаю куски и иду к столу. Достаю машинку, измерительную ленту и нитки.

И вот через полтора часа у меня в руках красуется винно-бордовая, полупрозрачная, соблазнительная… штора. А точнее ассиметричный выкладной ламбрекен на кухонное окно.

В кухне только белый прозрачный тюль, и утром солнце бьёт прямо в глаза, когда завтракаешь. Там давно просился ламбрекен, тем более бордовый цвет есть в интерьере кухни.

Вот и замечательно. Будет польза от этой тряпки. Не всё же идеальное тело Екатерины перед Германом Васильевичем прикрывать.

Отпарив ламбрекен, я вставляю в корсажную ленту крючки и загоняю их в багет. Расправив, слезаю со стола и оцениваю работу.

Прекрасно. Кухонному окну в квартире Германа Васильевича винно-бордовый идёт куда больше, чем Екатерине.

Но едва работа завершается, я вдруг чувствую ужасную усталость. И даже не столько физическую, сколько эмоциональную. Силы иссякают вместе с запалом, и мне хочется лечь и расплакаться.