Книга Сначала повзрослей, страница 32 – Маша Малиновская

— Было дело. Не то чтобы туда целенаправленно он ездил, куда-то едет и туда петляет, хотя иногда совсем не по пути. Будто высматривает кого-то.

— Угу, ясно.

Сам несколько раз фоткаю тачку Руслана, кладу купюры возле рычага передач и сваливаю. Сажусь в свой автомобиль и выворачиваю с парковки.

Думаю.

Мудак отцепляться не собирается. Не думаю, что попытается совершить то, что намеревался, но сильно запугать девчонку попытается, чтобы никому не рассказывала. И хрен его знает, до чего это запугивание дойти может.

Как быть?

Разговаривать с Фадеевым в открытую смысла нет. Я думал, но нет всё же. Он своего сынулю-подонка обожает. Защищать будет любыми способами. Ну максимум — пиздюлей даст да бабло урежет ненадолго.

А если Русланчик и ко уже какой-то девчонке жизнь поломали? Терзают меня смутные сомнения, что Женя первая.

Так что вариант с Фадеевым отпадает. Надо выяснить у своих, нет ли каких случаев “около”. Или заяв подвисших. Громких не помню, но такие дела часто тонут из-за страха самих жертв. От кого-то откупаются, кого-то запугивают, а кто-то настолько поломан, что не способен идти до конца.

А у нас же как…

Эх.

Шелесту звонить после всего — это как серпом по яйцам. Но деваться некуда.

— Борь, привет, — говорю, когда отвечает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Привет, Герман, — сдержан, как всегда. Он меня так и не простил. Да и я его. Но обиды у нас в разных плоскостях.

— Помнишь, я тебе наводку по дачам давал? Проверяли?

— Ты больше не на службе, чтобы я делился с тобой оперативной информацией.

Буквоед, блять.

— Шелест, это важно.

— В тот раз тоже было, Булавин. А вышло что? Я с тобой вообще разговаривать не должен. И не хочу. Не суйся к нам лучше.

Да мать твою ж.

— Борь, давай встретимся. Моего интереса нет, реально. Девочке помочь надо. Обычной, без бабла и понтов.

— С каких пор ты добрым самаритянином стал, а, Герман? — усмехается Шелест. — Не помню, чтобы ты девочкам без бабла и понтов помогал. Преступникам — помню. А вот девочкам…

— Борь! — его никак не отпустит. Три года прошло. Да, грязно получилось, но на всё были свои причины. — Я серьёзно.

— Ладно, Герман. Я в обед пойду кофе пить в “Соловья”. У тебя будет пятнадцать минут.

Мне тоже не в кайф встречаться с Борисом. Свежо предание ещё, как говорится. Но дело того требует. Зацепила меня чем-то девчонка эта, сам не понимаю чем. Но я должен ей помочь.

Евгения

— Это уже третий, Жень, за сегодня, — шепчет Таня, когда я откладываю треснувший пополам простой карандаш. — Всё в порядке?

— Угу, — отвечаю отстранённо. — Не волнуйся, всё в норме.

Нет. На самом деле совсем-совсем не в порядке.

Я чувствую себя странно. Очень непривычно. Будто заболела чем-то, а как и чем лечиться — не понимаю. И врача, который выпишет лечение, нет.

Книги и интернет называют это влюблённостью.

Пишут, что она бывает прекрасной, вдохновляющей, окрыляющей. Может, это у других, но точно не у меня. Я чувствую себя измотанной. Тело ведёт себя странно. Ладони становятся влажными, стоит подумать о нём, сердце будто с ритма сбивается, в горле ком встаёт.

А уж если столкнуться с Германом Васильевичем в коридоре, так всё плывёт перед глазами и будто воздуха не хватает на вдох.

Почти две недели я живу у него в квартире и мне кажется, что скоро начну сходить с ума. Все мои радары будто настроены на него одного, каждый волосок на теле приподнимается, стоит Герману Васильевичу прийти домой.