Книга Свято место, страница 52 – Тем Гарценштейн

Он и слышать ничего не хотел. Кристина сошла с ума. Они молоды, ненормально счастливы и столь же невероятно влюблены. Ее отец, который все еще трусливо желает, чтобы Густав убрался куда подальше, рано или поздно сдастся, поймет, что никто не полюбит его девочку так сильно, как Густав.

Иногда ему хотелось содрать с себя кожу. Он засыпал, впиваясь пальцами в плечи.

Твой ребенок тебя погубит. Твой ребенок тебя погубит. Твой ребенок тебя погубит. Твой ребенок тебя погубит. Твой ребенок тебя погубит. Твой ребенок тебя погубит.

Густав, не веря, молился, чтобы младенец умер в утробе. Но Кристина оказалась патологически здоровой. Пела, поглаживая ладонью свой огромный, натянутый, как барабан, живот и искренне верила, что чудовище в Густаве погибнет и он снова вернется прежним.

Когда, придя домой, он услышал пронзительный вопль, сразу понял, что вот оно: началось. Из кухни прибежала служанка, за ней плелась седая повитуха. Павел Грацевич, кусая костяшки пальцев, сидел на табурете и раскачивался из стороны в сторону. Густав прижался спиной к стене. Кристина кричала, и он хотел плакать, но не смог.

Густав пытался сказать Павлу, что если с Кристиной что-то случится, то он не вынесет, но это была гигантская слабость, что он сам не поверил и затолкал слова так глубоко, что забыл. Впервые за девять месяцев Густав осознал, как ей страшно, как ей больно, какая она невероятно сильная. А он так боялся этого ребенка, что ни разу – господи, ни разу! – ее не обнял. Павел Грацевич поднял на него испуганные глаза, и Густав понял, что еще секунда, и этот пожилой мужчина вцепится ему в горло.

Снова раздался женский крик, а через мгновение стало очень тихо. Густав сглотнул вязкую слюну и медленно ступил в комнату, удивленный тишиной, которая его встретила. Сосчитал до десяти, раскрыл глаза. Простыни, запачканные кровью, будто светились. На тумбочке горела свеча. На бледном лице Кристины Густав увидел такую муку, что его замутило, и он неловко ткнулся рукой в ореховый трехногий стол, лишь бы не свалиться без чувств. Не выдержал, отвернулся. Звонко упал на пол нож, и повитуха что-то пролепетала про пуповину, сложные роды.

Котят топят в воде. А что делать с ребенком, если он неудачно родился живым? Густав тихо засмеялся; это ведь тоже любопытно! Его жизнь, если верить пророчеству, зависела от этого ребенка. Убить младенца – признать чужую неведомую волю над собой, но Густав не мог: он уже слишком привык контролировать тонкие нити фатума.

Упрямо молчащего ребенка выносили как мертвого, и ни у кого не возникло желания посмотреть на сверток. Павел Грацевич зарычал, в слезах бросился к дочери, слуги пугливо заперлись на кухне. Дети умирали часто, очень часто, а Кристина так много плакала, пока на сносях ходила, так истошно выла, что странно, как вообще выносила.

— Папаша, – окликнула повитуха, и Густав вздрогнул от такого обращения, – а как назвать-то?

Он тут же вспомнил, как Кристина, сидя на пуфике и расчесывая густые волосы, тихо говорила, словно сама себе: «У мамы была мама. Хотя, конечно, у всех были матери, но мама моей мамы – исключительная женщина. Папуля часто рассказывал мне о дне их встречи.

До этого они виделись всего дважды: у них был договорной брак. Он тогда строил какой-то важный дом, ему совсем не хотелось тратить время на свидания, глупые романтические тревоги. А мама… Я говорила тебе о ней? – улыбка тронула румяное лицо Кристины. – Мама была внебрачным ребенком священника. Ты представляешь, какой стыд? Но бабушка уговорила этого священника замолвить пару слов. Бабушка, наверное, сразу поняла, что папа – хороший человек, и руки у него надежные. Когда она умерла, папуля даже плакал. Я очень смутно это помню… Но знаешь, Густав, у меня живот низенький. Старухи говорят, что будет девочка. Назовем ее в честь моей бабушки, хорошо? У нее было такое замечательное фландарское имя».