Книга Боги и чудовища, страница 180 – Шелби Махёрин

Коко крепче сжала мои руки, в ее глазах блестели слезы.

— Я же сказала тебе, Лу. Я не знаю, как выглядит мое счастье.

— Ничего страшного. Это нормально. – Я встала, притянула ее к себе и обняла. Бо, Селия и Жан-Люк прекратили разговаривать и испуганно посмотрели на нас. Я не обратила на них внимания. Мне было все равно. – Страшно – не искать счастья. Мы должны попытаться, Коко, или никогда не найдем его.

Коко кивнула, скользнув по моей щеке ладонью, и ее слова эхом отдались в моих ушах: «Честность – это не только рассказ о том, кем вы были раньше, кем он был раньше, кем вы были друг другу. Тебе нужно показать ему».

Я снова посмотрела на дверь каюты. Гнев, конечно, никуда не делся, но страх сменился твердой решимостью. Целью. Мое счастье было неразрывно связано с Ридом, и я никогда не перестану бороться за него. Никогда не перестану пытаться. Коко проследила за моим взглядом с легкой улыбкой. Мягко подталкивая меня вперед, она прошептала:

— Вперед, на поиски счастья.

Рид

Я едва не расшиб себе голову, когда заходил в каюту. Пришлось наклониться и потом выпрямиться, чтобы осмотреть свое убежище. Справа захламленный камбуз, полный кастрюль и сковородок. Потертая кушетка прямо передо мной. Круглый стол. В два шага я пересек каюту. На носу корабля за клетчатыми занавесками была спрятана кровать. Еще два шага. Другие занавески скрывали еще одну кровать на корме. Постельное белье слегка пахло плесенью. Солью и рыбой.

В желудке у меня громко заурчало, и я порылся в шкафах в поисках еды. Руки наконец нашли занятие. Разум сосредоточился. Я знал, как бороться с голодом. Решение было ясным и понятным. Эту боль можно было исцелить буханкой черствого хлеба и банкой маринованных овощей. Я положил еду на стойку. Разрезал буханку своим ножом. Открыл морковь и редис. Я искал тарелку, вилку, толком ничего вокруг не видя. А когда нашел, стал есть быстро, решительно, и каждое мое движение было действенным. Сосредоточенным.

Боль в животе не ослабевала.

Чувство вины продолжало накатывать, и в конце концов я отодвинул тарелку, почувствовав отвращение к моркови. К лодке. К самому себе.

Я не мог перестать думать о ней.

«Мы спасем вас. Не знаю как, но спасем. Обещаю».

Я считал себя виновным, но до сегодняшнего дня не слышал свой приговор.

«А тыведьмак! И даже не будь ты ведьмаком, ты вступил в сговор с ведьмами. Ты женился на ведьме… Переспал с ведьмой. Прятал и защищал ведьму множество раз. Но самое интересное, ты убил ради ведьмы. Ради четырех, если точнее. И самая важная ведьма из этих четырех истекает прямо сейчас кровью на ковре».

Я никогда не слышал таких пылких речей. Таких страстных.

Ненавижу.

Ненавижу ее.

Ненавижу себя за то, что на самом деле вовсе не питаю к ней ненависти.

Мои мысли крутились по кругу, пока я мыл тарелку. Пустую банку. Я убрал их в шкаф вместе с хлебом. Опустившись на кушетку, я уставился на дверь каюты. Я не мог убить ее. Не мог тронуть ее вот так. Да и вообще никак не мог. Когда я подумал об этом – подумал о том, чтобы поддаться искушению, провести по ее телу губами или, возможно, ножом, – к горлу подступила желчь. Может, лучше бросить ее, бросить их всех, как я и хотел в начале.

Сама мысль об этом причинила мне боль.

Нет, я не мог бросить ее, не мог убить ее, не мог обладатьею, а значит, оставалось лишь одно. Ясное и понятное решение. Будь я честен с самим собой, давно бы уже это сделал. Я должен был так поступить в ту же минуту, когда увидел свое лицо на плакате о розыске. Решение должно было даться мне легко.