Книга Друг моего отца, страница 87 – Елена Лабрус

Я зло отшвырнул его в сторону, но это была злость на самого себя.

За то, что пытался наебать судьбу.

За то, что безоговорочно согласился, когда в ту ночь в Зальцбурге она сказала:

— Давай останемся здесь навсегда? Здесь. Не важно где. Здесь – это где только ты и я. Такие как есть, без прошлого и будущего. Без возраста и собственности. Без друзей и врагов. Запрёмся от всего мира, как Сиси в собственном сумасшедшем доме без санитаров. И проживём эту единственную данную нам жизнь так, как хочется.

Разве я мог устоять? Когда и сам так хотел хоть ненадолго в этот мир грёз. Хоть несколько дней урвать у счастья. Почувствовать каково нам вдвоём. Телом к телу. Душой к душе. Обнажённым. Утомлённым. Растворённым друг в друге. И словно нет ничего и никого, кроме нас на Земле.

Я не хотел слушать новости. Не хотел ехать за грёбаным ключом в грёбаный швейцарский банк. Я хотел лоботомию, амнезию и слабоумие. Потому что всё, что бы я ни делал, с кем бы ни встречался, о чём бы ни разговаривал, двигало нас в разные стороны с моим Зверьком.

Нет, конечно, плыть по течению я и не собирался. Работал. С кем-то встречался, куда-то звонил, что-то выяснял. Ждал. Даже правильнее сказать – выжидал. Прокручивал в голове разные варианты. Искал.

Сердце тоскливо сжалось, предчувствуя неминуемое расставание, едва приземлился самолёт.

Я думал, что уже дал ей время принять наше прошлое и разобраться. Но, видимо, недостаточно.

И того, что она не поймёт и не примет – тоже ждал.

Она закрывалась, едва я пытался с ней говорить о прошлом. И всё дальше и дальше отстранялась, чем сильнее я напирал. Я злился на себя, что давлю, стал обходить болезненные темы, старался показать (ну, как мог по-мужски), насколько её люблю, а она увидела в этом, что я всё свёл к пустым разговорам и сексу.

То, чего я так боялся – случилось. Я её потерял.

Когда она вырывала листы из альбома, которым так дорожила, то словно рвала в клочья моё сердце. Да, она считает меня подлецом и предателем. А чего я ожидал?

Как же быстро я забыл, что такое желание высшей справедливости. Этот зуд мести. Боль загубленной неуспокоенной души, что ждёт, когда её мучителю воздастся. И когда в ответе за это не кто-то другой – ты. А ведь Янка меня спросила на первом свидании про жену: отомстил ли я. И да, я то отомстил. Не мог ни есть, ни спать, ни говорить, даже одним воздухом с ним дышать, пока не нашёл суку, не избил до полусмерти, а потом не изрешетил. И ей кажется, что раз она поклялась, что отомстит за отца, то должна.

Мне ли не знать каково это: я и сам заложник своих клятв, обещаний и обетов. Вот только на мушке её прицела должен стоять я. Это её мучает больше всего.

Но именно это и хорошо. Уж в чём, в чём, а в этом я разбирался.

Но прежде чем что-то предпринять, я всё же должен открыть чёртов конверт.

И на свою голову, едва оказавшись дома, я его открыл…

Налил полстакана водки. Выпил.

Поднял зло отброшенный лист письма. Перечитал.

И снова налил.

И снова выпил.

И снова перечитал.

А потом увидел среди прочих бумаг фотографию.

Настойчиво звонил телефон, но я его даже не сразу услышал.

— Слушаю, – ответил я Валентинычу, когда, наконец, смог говорить.

— Арман, мы нашли кто принёс альбом, – тяжело вздохнул он. – По наружке. Потом спросили у горничной. Она больше у Воскресенской не работает. Но показали фотографии.