Книга На букву "М", страница 97 – Елена Лабрус

А она ответит ему за всё. За всё расплатится, стерва, с лихвой.

Такой херни как наручники у него конечно, не было. Но зато были пластмассовые хомуты. Вот такой самоблокирующейся кабельной стяжкой он её к трубе в комнате и пристегнул, с двух сторон от батареи. В совершенно пустой комнате, где когда-то стоял диван, кишащий клопами, но хозяин, перед тем как квартиру сдать, его выкинул и всё обработал.

«Или может соврал? — снова почесался Герман. — Может, в той драной кровати, что стояла в другой комнате тоже были клопы?» Но сейчас проверять ему не хотелось.

Он надкусил, оторвал кусок самого обычного прозрачного скотча и, опять не встретив никакого сопротивления, наклеил девчонке на рот. Нет, если она и дальше будет сидеть как мешок с картошкой, у него ж не встанет. Но ничего, сейчас он намоется, сдерёт с неё штаны, а там расшевелится сама.

Герман выругался, поскользнувшись на пожелтевшей от времени эмали ванной и подставил голову под едва тёплую струю воды.

В ванной лилась вода. Анисьев даже что-то напевал под её шум.

«Неужто решил помыться, чтобы трахнуть меня на этом грязном полу?» — усмехнулась я, что юморю по-чёрному.

На самом деле страшно было так, что мозг отказывался работать. Отказывался принимать эту реальность. Отказывался верить, что всё это происходит со мной. Но я словно смотрела на всё происходящее со стороны.

И паники не было. Может потому, что, выплакав вчера все слёзы, я словно впала в какой-то анабиоз и безразличие. И как собирала чемодан, и этот поздний звонок Агранского, и даже утром, когда обнимала Зину на прощанье — всё прошло для меня как во сне.

Но теперь я словно проснулась.

И не потому не дёргалась, что поверила в его жалкие угрозы.

Не потому не сбежала, что не могла.

И не потому храбрилась, что всё же надеялась, что Агранский меня понял. «Всё хорошо?» — спросил он одними губами, когда Анисьев приставил у машины лезвие к моей спине. Я отрицательно качнула головой. И Вадик кивнул в ответ.

Не поверила. Могла. Надеялась.

Но где-то на дне меня как в бутылке с зажигательной смесью сейчас булькала и плескалась такая отчаянная злость, что мне даже хотелось, чтобы Анисьев ко мне полез. Чтобы ему хватило смелости меня ударить. Чтобы он дал мне повод выпустить когти. И, клянусь, я раздеру его в клочья.

Я не хотела даже шевелиться, сидя на затоптанном полу, чтобы эту ярость не расплескать. Как же ты, сука, мне надоел. Как же омерзителен со своей словно покрытой струпьями лысиной, заплесневелыми зубами и воняющий скунсом. Жалкий, вороватый, трусливый. Храбрый только с теми, кто слабее.

Ненавижу, скрипнула я зубами. И хоть тренер по тхэквондо строго настрого запрещал бить ниже пояса. Простите, Аркадий Семёныч, если до этой рожи ногой я случайно не дотянусь.

Очень сильно ты ошибся, дядя Герман, если решил, что я сдамся просто так. И очень просчитался, когда привязал руки. Да, я клялась не применять тхэквондо во зло людям, но ключевое слово здесь — людям.

Я подтянула к себе ноги и, насколько позволяли привязанные запястья, приподнялась, оценивая, как лучше сесть. Чтобы этому уроду сразу врезать с ноги и желательно сломать нос. Чтобы он умылся кровью, падла. И только устроилась, сместив цент тяжести так, чтобы был замах, как щёлкнула задвижка (святые ёжики, он ещё и запирался!) и весь розовенький как пупс, Анисьев выкатился из ванной.