Книга На букву "М", страница 55 – Елена Лабрус

Возможно, у него был особый дар занимать собой весь мир, и заставлять всё вращаться вокруг себя. Как металлическая пыль к огромному магниту всё тянулась к нему, не в силах сопротивляться. А может, это только я оказалась в радиусе его поражения, потому что находилась теперь слишком близко. Запредельно близко. Там, куда доступа не было никому.

В круге первом. Там, где зачинались его книги. Там, где из пыли, мусора, сора, как сказал поэт, деревянного чурбака замысла рождалась история. Обтачивалась, филировалась, фрезеровалась и хоть до конца, до мига, когда она вздохнёт и пробудиться как нечто законченное и совершенное было ещё далеко (по его мнению). Уже сейчас биение его живого слова дышало в ней, дрожало, замирало и остро отдавалось во мне.

Может, я заранее им пропиталась как корж ромом в торте, что испекла для нас трудяжек-то Зина. У Зины, правда, вышло всего в меру, а вот я как торт у нерадивой хозяйки форму не держала. Расклякла, размокла в терпком настое его дьявольской харизмы. И моё сердечко, кажется, набило мозоли о рёбра, не унимаясь от волнения ни днём ни ночью. Ткни пальцем в любую эмоцию по алфавиту от А до Я, тронь любую струну на арфе моей души — ни одна из них не осталась не обласканной рукой этого опытного арфиста. Я смеялась и плакала, негодовала и умилялась, любила и ненавидела, господи, чего я только не делала за эти дни. Девственность и ту теряла два раза.

Дважды мы переписывали сцену, где юная камеристка коронессы пала в объятия опытного соблазнителя. И покорилась его напору за тонкой перегородкой спальни самодержицы, страшно рискуя: услышь госпожа их сладострастные стоны и не сносить ей головы. Но она отдавалась Бессу, главному герою романа, со всей страстью неопытной души, не думая о последствиях. Он зажёг в ней такой огонь, что не сгореть в нём казалось страшнее, чем лишиться головы.

Во мне этот огонь горел в пунцовых щеках, дрожащих пальцах, без устали стучащих по клавиатуре, и пульсировал много ниже, где-то между привычно скрещенных ног.

Щёки мои, цветущие как тот алый цветок потерянной невинности, Данилов видеть не мог. Но по неровности дыхания, по сбивчивости клавиш, фокстроту ног под столом, явно понимал, что даются мне эти сцены непросто. Вот только вовсе не собирался меня щадить.

— Не люблю девственниц, — устало откинулся он в кресле, словно не его герой, а он сам отстоял только что две смены в горячем цеху, дефлорируя по второму разу камеристку (первый вариант, как обычно, ему не понравился). И отчасти это было правдой.

Я привычно застучала по клавишам и замерла на полуслове: а ведь он, кажется, не о герое, а о себе.

— Писать или вообще?

— Особенно писать, но и вообще, — ответил он, лёжа затылком на спинке. — Мне нравятся женщины искушённые. Которые знают, что им нравится и чего они хотят. Я, видимо, стал слишком ленив, — усмехнулся он, — чтобы возиться с невинным созданием. И писать эту наивность и неопытность такая мука. — Он сел, скрипнув креслом. — Кому-то нравится. Мне — нет. И я как бы это уважаю, — он слегка скривился, — но… мне неважно сколько мужчин у неё было «до». Главное, чтобы «после» остался только я — вот это мастерство, — улыбнулся он.

Я нервно кашлянула. И на всякий случай всё же стала записывать всё, что он сказал в файл с черновиками, а то он потом вспомнит, захочет куда-нибудь вставить…