Книга На букву "М", страница 53 – Елена Лабрус

— Зина, уйди, — рычал я, суча ногами и корчась моллюском, залитым лимонным соком.

— Зина не уйдёт, — по-матерински гладила она меня по руке. — Терпи, касатик. Терпи, миленький. Зина тебе ванну уж набрала. Посижу тут с тобой покуда отмучаешься. А потом и провожу. До ванной-то.

Я колотил рукой по простыням, но она словно не слышала, причитала своё:

— А там наша Софьюшка уже приехала. Вещи в своей комнате разбирает. Говорит, вдруг вы в ночь работать будете, вот на последнем автобусе и примчалась.

— Софья? — словно обезболили меня, и я завис с недогруженной картинкой, не зная, как, не умея представить её, не видя. — Приехала?

— Смешная она, — хмыкнула Зина. — Варенье тебе привезла черничное.

— Варенье? Мне?! — поднялся я на локтях и вдруг резко полюбил варенье.

— Я говорю: да разве ж у нас черники-то нет? — вручила мне Зина шарф. — А она улыбается: это, говорит, не такая черника-то, что в лесу растёт. А какая-то «форте». Похожа на паслён. Специальная для глаз. Говорит, бабушка у неё такую выращивает. Та к осени спеет и сладкой становится. Вот тогда-то с неё варенье и варят.

Наплевав на ванну, рискуя обвариться, я остервенело тёрся жёсткой мочалкой в душе. Давясь пастой, чистил зубы. И кое-как попытался пригладить бороду, что уже кучерявилась как та мочалка. Но против этого я был бессилен. Совсем одичал тут один.

Наощупь выбрал из шкафа тонкий пуловер, спортивные штаны. Домашний вечер всё же. Никакого официоза. И попытался не красться по коридору, а как нормальный человек пройти.

Но инстинкты были сильнее. Сделав пару шагов, я вытянул руки вперёд. Хотя бы нашёл в себе силы шагать, а не мелко по-стариковски семенить. Шёл на её голос, звучащий из кухни. И пытался его описать.

Усмехнулся. Голос как Теремок.

«Он ни низок, ни высок. Он ни близок, ни далёк. Он ни узок, ни широк», — бросил я попытки описать неописуемое. Хотя писатель во мне и возмутился. Нет, писатель, конечно, сказал бы так: низкий бархатный с хрипотцой. Для красоты картинки. И безбожно соврал бы. Он не такой, её голос. Совсем. Не такой, словно у неё ангина. Не хрип застарелой курильщицы. Не сип охрипшего павлина. Без напористой цыганской яркости. Он мягкий. Тихий. Воркующий. И звучит как «бу-бу-бу», но не ворчливое такое «бу-бу-бу», а ласково журящее. Вот попробуйте как-то иначе, например, визгливо пропищать «бу-бу-бу». Я честно попробовал. Рассмеялся. И так с улыбкой на лице и обнял косяк кухонного проема.

— Привет, Бу-бу-бу!

— Привет, писатель, — улыбнулась она так, чтобы я услышал.

— Чайку, Леонид Юрич? — тут же предложила Зина. — С вареньицем. Черничным.

— Обязательно, — каким-то непостижимым образом подскочило у меня настроение как давление. Вот только от косяка оторваться я так и не рискнул.

— Я помогу.

Писатель во мне вздрогнул от прикосновения её холодной руки. И застрочил, застучал, зачастил словами как жеребец копытами. Так много всего хотел он сказать, что я аж резко взмок от его усердия, когда она просунула свою ладонь в мою. Не робко и неуверенно, как чужая. Не смело и грубовато, как Зина. А бережно, ласково, чутко сжала мою руку и повела за собой. Я бы пошёл и дальше, куда угодно шагнул за её благословенной рукой. Но путь оказался коротким. И я сделал единственное, чем мог её отблагодарить: накрыл холодные пальцы второй ладонью, чтобы согреть своим теплом.