Книга Счастливые бывшим не пишут, страница 71 – Елена Лабрус

В отражении стекла — себя у колонны я и разглядела.

Марк изгалялся, чтобы он в объектив не попал. Он и не попал, но я, чёрт побери, попала.

Ах ты засранец!

— Чему улыбаетесь? — принесла Юля кофе.

— Как там я тебе сказала: надо внимательнее читать анкету? — я закрыла страницу. — Так вот, надо внимательнее читать анкету.

Марк был вне зоны доступа (летел в Стамбул). И Максимус тоже был не в сети.

И я точно знала, почему Марк не сказал, что напишет. Потому что мне напишет Макс.

— Ну что, за работу? — спросила я, когда все собрались.

— Итак, мы делаем стенд на одном из светских мероприятий, — начал пиарщик.

— Там наша целевая аудитория, — ответила я.

И дальше объяснила, как я это вижу. Земля, обнесённая изящным заборчиком. Изумрудная трава. Подсолнухи на хрен, они попахивают деревней. А у нас Лазурный берег, то есть «Высокий берег» (Иван не согласился на «изумрудный», но и «высокий» в нашу концепцию вписывался) альпийский луг, настоящая зелёная лужайка.

— Под всей этой красотой монтируем куски настоящих труб, канализацию, ливнёвку, силовые кабели, проводим свет, интернет, все коммуникации, — я выдохнула. — Но всё это скучно, поэтому вносим эмоциональный элемент.

— Корову, — засмеялась художник. — Альпийский луг, простите, я увидела бурёнку.

— Нет, — улыбнулась я. — Но ты мыслишь в правильном направлении. Нам нужны овечки. Хорошенькие, беленькие, миленькие овечки. Живые. Настоящие.

— Ну, моя задача понятна, — развёл руками пиарщик, — будет у вас стенд и место для лужайки.

— Моя тоже, — ответил техник. — Я свяжусь с Иваном и делаем конструкции.

— С меня фото, проспект, оформление и прочие красивые картинки, — сказала художник.

— А нам с тобой надо найти овечек, — повернулась я к Юле.

«Если бы я знала, как трудно в Москве найти белую овцу, честное слово, я бы придумала что-нибудь другое», — написала я Максу несколько дней спустя.

То есть Марку, конечно. В чём я почти не сомневалась, но всё же «почти».

«Мы объездили всё: фермы, питомники, компании поставки племенного скота. Видели дорперов и мериносов. Овец рыжих, кучерявых, карликовых, с чёрной головой. Проехались по всем шашлычкам. Они НЕ белые. Они, сука страшные, как смертный грех. Серые, жёлтые, пегие — какие угодно, но не белые. И какие угодно, но не милые» — написала я.

«И что будете делать?» — спросил Максимус.

«Не знаю. Юлька сейчас поехала по ресторанам. Я привезла свекровь с больницы. Мне пока не до овец» — посмотрела я на Елену Сергеевну.

Она съела две ложки бульона, отставила тарелку, покачала головой: «Не хочу».

Я убрала переносной столик, помогла ей лечь, поправила подушку.

— Может, кашу? Жиденькую? Я сварю. Мне нетрудно.

— Глазами я бы всё съела. Не лезет, — ответила она.

Я кивнула. Отвернула в сторону лампу, чтобы не светила ей в глаза.

Оставила дверь открытой.

Я надеялась, что будет лучше. Но заживление проходило медленно. Она была вялой, слабой, уставшей, еле живой. Доктор сказал, это нормально, операцию переносят по-разному, кто-то полегче, кто-то потяжелей. Я её и не торопила. Но и Марку не могла написать как есть.

Максу бы написала. Марка берегла.

Марк звонил. Узнавал, как мама. Переживал.

Макс писал, безбожно флиртовал, расспрашивал о работе, вытягивал подробности свидания с Котом, ревновал. Я щедро давала поводы для ревности: делала вид, что собралась на второе свидание.