Книга Всего один неверный шаг, страница 92 – Елена Лабрус

— Думаю, да. Теперь понимаю.

— Я никогда в тебе и не сомневался, — щёлкнул он меня по носу.

— Так уж и никогда, — наморщила я нос.

— Ну разве что совсем чуть-чуть.

Он чмокнул меня в кончик носа и улыбнулся.

— Поехали домой, Наварский, — встала я.

— Поехали, моя неоспоримая.

— Если я умру, разрешаю тебе спать с другими женщинами, — сказала я, глядя на него царственно. — Через год.

Он приподнял бровь.

— Нет, через два. Или через три?

— Вот, это моя женщина, — кивнул он удовлетворённо. — Обещаю, что буду верен тебе всегда, и никогда и ни с кем не пересплю до гробовой доски, — приложил он руку к груди.

— А я?

— А ты можешь переспать с кем-нибудь на моих похоронах. Хоть со всем оркестром. С горя.

— Хм… А я было решила, что не буду заказывать тебе никакой оркестр. Но если в такой перспективе, — деланно задумалась я. — Выберу музыкантов помоложе.

Я обняла мужа.

— Прости меня. Пожалуйста.

— И ты меня, — ответил он.

— Уже, — кивнула я. — Я люблю тебя.

Я вцепилась в него так, словно с этого момента и до конца наших дней больше никогда и ни за что не собиралась отпускать, даже на секунду.

— И я тебя, — просто сказал он.

И я знала, что мы снова поругаемся, потом помиримся и опять поругаемся, потом я снова дам какую-нибудь клятву и снова её не сдержу, и он снова меня простит. И он тоже мне что-нибудь пообещает, и обязательно сдержит своё слово. И так будет всегда, до скончания времён: я буду глупой и ветреной, он надёжным и сильным, я буду хранить наш очаг и поддерживать в нём огонь, а он возвращаться к его теплу, как бы далеко ни уходил.

Мы оба будем ошибаться и делать неверные шаги, но снова и снова находить дорогу, что будет вести нас друг к другу. А иначе, зачем это всё?

Говорят, настоящая любовь — это когда всё друг другу уже простили.

Когда пережили все несовпадения, все обиды и тайны, любовниц и любовников, бывших и несостоявшихся. Когда притёрлись всеми гранями. Когда всё сказано, обговорено, принято, отпущено и забыто. Когда уже всё друг другу причинили, предъявили, понаделали, возненавидели и простили, соскучились и надоели — и всё же остались вместе.

Есть мнение, в этом много милосердия, настоящего искреннего милосердия к человеку, которого на самом деле любишь.

Это и есть — в горе и в радости. Это и есть настоящее. То самое. Оно.

Именно об этом думала Лера, укачивая на руках сына.

Да, она не хотела третьего ребёнка. Ребёнка в сорок лет.

Они это с Наварским обсудили. И он согласился: нет, значит, нет.

Но выброшенные таблетки и встреча в съёмной квартире не прошли даром.

Она забеременела, когда уже и не собиралась, и вдруг поняла, что хочет этого ребёнка.

Что это больше, чем беременность — это даровано свыше.

Дано не в назидание, не ради исправления ошибок, не в искупление за грехи, не в наказание.

Это — для счастья.

И она его себе позволила.

Счастье.

Самую приятную из своих беременностей. Самые лёгкие роды.

И слёзы мужа, что смотрел, как она укачивает сына, и сквозь них улыбался.

Она знала, что они справятся. Что бы ни случилось — справятся. Она — справится.

Теперь — с чем угодно.

Она всё же не бросила работу и перешла в офис.

— Не представляю, как я тут теперь без тебя, — сокрушался Баженов, провожая её в декрет.

Да что там в декрет, Валерии Андреевне уже рожать было пора, а она всё работала.