Книга Что знает дождь, страница 38 – Елена Лабрус

— Он и вращается для Оболенского вокруг тебя. Его здесь нет только потому, что здесь Захар. И он не отходит от тебя ни днём, ни ночью. Тебе не кажется это странным?

— Что он провожает меня и встречает? И мы везде вместе? А вы с Гринёвым теперь не так?

— Не так, — покачала она головой.

Если был в тот момент человек, которого я ненавидела больше Урода, то это была Оксанка.

Я её ненавидела за то, что она вечно вносила смуту, вечно говорила о том, чего я не замечала или не хотела замечать, но стоило ей сказать… и всё словно менялось на глазах, портилось.

В тот день мы с Захаром первый раз поругались.

И может, дело было совсем не в Оксанке, и она даже была права. Но когда вечером я спросила у Захара, где он жил до того, как переехал ко мне — он психанул.

— Если я тебе надоел, так и скажи, — обиделся он.

— Нет, ты мне не надоел, я просто спросила, — взмахнула я руками.

— Хочешь больше свободы? Думаешь о том, какие перспективы тебе открываются? Юные офицеры-медики, студенческая жизнь, а у тебя я?

— Господи, нет, — выдохнула я. — Конечно, нет. Не знаю, чем я дала тебе повод так думать. Но ругаться я с тобой дальше не хочу, — я вышла из кухни и ушла в дедушкин кабинет.

Наверное, это было единственное место в квартире, в котором я ничего не трогала. Даже пыль не вытирала. На столе до сих пор лежали мамины бумаги. Стояла её любимая кружка. Витал запах её духов и дедушкиных сигар. Курил он редко. Но в большом запертом на замок шкафу, где за стеклом стояли редкие книги, лежала и коробка с сигарами.

Хьюмидор. Вспомнила я название, пытаясь добраться до коробки, с наружной стороны которой круглый гигрометр показывал влажность. Но ключ от шкафа так и не нашла. Впрочем, не сильно и искала. Открыла пару ящиков, плюнула и села за стол, где лежали бумаги.

Маминым, совсем не «врачебным», разборчивым почерком было исписано несколько листов. На полях двух из них мама от руки сделала рисунки. Они были для меня египетскими иероглифами: «задний листок париетальной брюшины», «подвздошная артерия».

— Однажды я прочитаю и пойму, мам, — сказала я вслух.

Поцеловала листы и вышла из кабинета.

— Прости, — встретил меня на пороге Захар.

— И ты меня, — прижалась я к нему.

— Всё в порядке?

— Да, — вздохнула я. — Просто это мамин кабинет. А она погибла из-за меня.

— Из-за тебя? — удивился он.

— Да, я потащила её в кино, хотя она не хотела идти. Потом мы срезали путь через подворотню. В жилом доме был взрыв. Самодельное взрывное устройство. А она у меня спец по осколочным ранениям, военный врач, много работала по горячим точкам. Вот и взялась помочь. Она уже закончила оперировать мужчину, когда в снятой с него одежде сработало ещё одно взрывное устройство. Прямо в операционной. Она накрыла мужчину собой, когда оно взорвалось. Её — насмерть. Анестезиолога ранило. Остальных не задело.

— И в чём твоя вина? — покачал он головой, глядя мне в глаза.

— Если бы я её не уговорила… Если бы мы остались дома. Или в кафе… Если бы не пошли…

— Насть, — он покачал головой.

— Я знаю, знаю, глупо винить себя за всё то дерьмо, что случается.

— Нет, это не глупо. Но ты не виновата. Не ты виновата.

Я смотрела в его колдовские серые и такие больные сейчас глаза.

— Мама бы никого не винила. Никого. Даже когда убили отца, она говорила — это был его выбор. Мы можем отвечать только за себя. Когда летим в горячие точки, когда лезем под пули — мы знаем на что идём. И она знала. Никто ни о чего не застрахован. Но иногда мне так невыносимо хочется, чтобы я не потащила её на тот чёртов дневной сеанс. Чтобы мы остались дома.