Книга Что знает дождь, страница 30 – Елена Лабрус

Но всё, что чувствовала я — опустошение.

А потом мне и вовсе стало смешно. Наверное, от таблетки.

— Ты зря смеёшься, девочка, — наклонился он и приподнял моё лицо за подбородок. — Я только начал.

И он сдержал своё обещание.

Он брал меня на столе, ставил на колени, трахал прижав спиной к стене.

Он словно обезумел, глаза у него горели, член стоял и силы не заканчивались.

Наверное, не будь во мне таблетки, мне пришлось бы совсем туго. Но я просто выполняла его команды и ничего не чувствовала.

Он ушёл, когда забрезжило утро.

Может, он ждал, что я заплачу, буду умолять его остановиться, уговаривать прекратить. Но я смотрела в его ледяные глаза, которые так и не потеплели, и в голове у меня была только детская считалочка:

— Ан. Де. Труа…

Раз, два, три… Я иду в лес…

Четыре пять шесть… Собирать вишни.

Семь, восемь, девять… В мою новую корзину.

Десять, одиннадцать, двенадцать… Все они будут красными.

Ан. Де. Труа…

Когда утром принесли завтрак, я сидела на лавке, кутаясь в одеяло и меня трясло: всё тело невыносимо болело, и холод словно пробирал до костей.

На верёвке сохла постиранная простынь. Её надо было постирать — и я постирала.

И, наверное, надо было поесть, но я не могла. Не могла даже встать. Не могла согреться.

И не могла поднять на него глаза.

— Сверчок?

Я мотнула головой. Это значило: уходи.

Уходи, чёрт побери! Сейчас, насовсем и никогда не возвращайся.

Я принадлежу Уроду. Я буду его женой. И всё, что дорого мне, он рано или поздно уничтожит. Осквернит. Использует, чтобы причинить мне боль.

— Уходи, Захар, — отвернулась я.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросил он. В голосе звенела тревога.

— У тебя есть ещё? — равнодушно спросила я. Он понял о чём.

— Есть. Но тебе больше нельзя, — ответил он непреклонно.

— Тогда нет. Ты ничем не можешь мне помочь.

Я ждала, когда наконец закроется «кормушка». Но он не уходил. Так и стоял.

— Возьми хотя бы кашу.

Я покачала головой, стянув покрепче края одеяла на груди.

— Она горячая.

Я ответила также: отрицательным движением головы.

— Ты заболела? Тебе нужен врач? Я могу позвать врача, — не унимался он.

— Со мной всё в порядке, Захар, — повернулась я.

Его серые колдовские глаза смотрели озабоченно. И в них было столько участия и столько боли, что я пожалела, что на него посмотрела. Не выдержала и заплакала.

— Малыш, — протянул он руку. Сильную, мужскую, надёжную. — Иди сюда.

Господи! Зачем?! Зачем я ему… такая? Грязная. Использованная. Чужая.

— Настя, — выдохнул он.

В меня словно выстрелили. В грудь. На вылет.

— Настя! — почти выкрикнул он. Отчаянно.

— Нет, — покачал я головой и сделала шаг назад. — Прости. Не приходи больше.

Я отвернулась.

И через какое-то время окошко закрылось.

Стена была такой холодной, когда, схватившись за неё руками, я сползла на пол и зарыдала.

А когда плакать больше не смогла, легла на пол и, подтянув колени к груди, свернулась калачиком: «Мама! Мамочка! Мам!»…

— Пойдём здесь, — показала мама на подворотню.

И сначала посмотрела на небо — дождь пошёл сильнее, — а потом посторонилась, озабоченным взглядом провожая машину Скорой помощи, что, оглушая сиреной и сверкая проблесковыми маячками, проехала в ту самую подворотню.

— Мам, — покачала я головой, — мы не в Сомали, там разберутся без тебя.