Книга Что знает дождь, страница 29 – Елена Лабрус

Но он словно специально выбрал именно тот момент, когда мне стало жаль. Я стала думать о другом человеке. Он поселился в моих мыслях, дал ожить душе, и мог бы стать тем, кому принадлежит моё тело. Но этому случиться было не суждено.

Я мысленно прощалась с Захаром, когда Урод осматривал меня с головы до ног.

— Ну вот и славно, — оценил он то, что видел, и расстегнул брюки.

Равнодушно. Холодно. Безучастно.

Словно наказывая меня за вспышку своей откровенности. За то, что неожиданно доверился, рассказал о матери, о себе.

За то, что предложил замуж. Предложил, и лишь потом приказал.

Он неторопливо снял рубашку. Повесил на спинку кровати брюки. Снял через голову белую майку. Словно раздевался на медосмотре, безразлично стянул и отложил в сторону трусы.

Я потянулась расстегнуть платье, но он остановил мою руку.

— Я сам.

Прижав к себе лицом, потянул вниз молнию на спине. Глядя в глаза, взялся руками за рукава.

Я вздрогнула, когда он рывком сорвал платье с плеч.

Дальше оно упало само, накрыв босые ноги. В красном платье, босая, на холодном полу… я сама себе напоминала Эсмеральду.

— Trois cœurs d'homme faits différemment… — сказала я.

— Что? — скривился Урод.

— Три мужских сердца, созданных различно. Восьмая глава. Нотр-Дам де Пари. Гюго.

Урод посмотрел так, словно видел меня в первый раз.

А потом улыбнулся, довольно, словно я упакованный для него подарок.

И начал снимать упаковку. Медленно, не торопясь, предвкушая.

Опустил лямки бюстгальтера, обнажил одну, потом другую грудь. Слегка обнял, чтобы расстегнуть кружево, и его твёрдый член ткнулся мне в живот. Твёрдый и влажный.

— Будет больно, — сказал он, стягивая с меня трусики. — Но вижу, ты готова, — предъявил он мне на пальцах влагу, проведя между моих ног. — Ложись, — кивнул он на кровать.

Я легла.

— Согни ноги, — отдавал он команды.

Я согнула.

Он лёг сверху. Опёрся на руки. Ткнулся головкой члена, куда раньше избегал упираться.

— Смотри на меня. Не отводи глаза, — приказал он.

И резко одним движением вошёл.

Я вскрикнула, попыталась из-под него вывернуться, но он навалился сверху и стал двигаться.

— Я сказал смотри на меня, — прижал он мой лоб своим, припечатав к кровати, и заставил смотреть в глаза.

Его ожесточённое покрасневшее лицо было так близко, что я видела вздувшиеся вены, видела проступивший на лбу пот, видела обострившиеся от напряжения скулы и стиснутые зубы. Слышала резкие выдохи, с которыми он в меня входил. Чувствовала запах его кожи. И как болезненно ныл низ живота — тоже чувствовала. Ныл от затопившей его боли, от раздиравшего изнутри давления. Но ныл и от желания, что независимо от моей воли росло, разгоралось нестерпимым огнём и вдруг словно лопнуло и разлилось, накрыло горячей волной.

Я вздрогнула, впилась в спину Урода ногтями, подтягивая к себе, выгибаясь ему навстречу. Урод блаженно застонал. Несколько раз дёрнулся. И обессиленно ткнулся лицом в мою в шею.

— Ну вот и всё, — выдохнул он.

Блаженно вздохнул, словно собрался на мне заснуть. Но он не собирался.

Встал. Закурил. Прошёлся по камере.

Всё это я только слышала. Отвернув голову к стене и не шевелясь, я так и лежала с раздвинутыми ногами, на окровавленной постели и смотрела на узор потрескавшейся краски.

Он так хотел запомнить этот момент, смотреть в мои глаза, видеть расширенные от страха, боли и вожделения зрачки, слышать крик, шёпот, стон, пережить это как событие, откровение.