Книга Что знает дождь, страница 23 – Елена Лабрус

— Хорошо, — составил он куда-то вниз, всё, что принёс. И подал миску с супом.

— Спасибо. А на второе что?

— Капуста или… капуста, — улыбнулся он.

— Замечательно. Тогда мне… капусту?

— Ваша капуста, — подал он мне на жёсткой столовской пластиковой тарелке все мои салаты и горячее. — Ешь, Сверчок, пожалуйста, — смотрел он одновременно непреклонно и умоляюще. — Ешь. Меня не накажет. Не сможет. А если накажет, пусть. Оно того стоит. Только пусть накажет не зря.

Я смотрела на него. Он — на меня. И я сдалась.

Наверно, от недостатка солнца цвет лица у меня был серый, и под глазами синяки. Наверно, я выглядела как настоящая узница, измождённая, исхудавшая. Ела я точно, словно меня год не кормили. Ложкой, жадно, давясь и почти не жуя. Не потому, что торопилась. Потому, что это было так вкусно, что я только мычала от удовольствия и тут же засовывала в рот следующий кусок.

Я и забыла какой вкусной может быть еда, забыла, что две недели сижу здесь впроголодь, и как это важно, что в твой день рождения кто-то о тебе вспомнил и просто накормил.

Я ела, а Захар смотрел, положив подбородок на руки, словно он не в окошке тюремной камеры, а лежит на берегу, на песке и щурится, глядя на меня, как от яркого солнца.

Как бы я хотела оказаться с ним где-нибудь на берегу.

Он подарил мне шапку. Он меня кормил. Он обо мне заботился.

У меня просто не было шансов не влюбиться. И я влюбилась. По уши.

Оказалось, без веры прошлому, без надежды в будущее, без права на настоящее тоже можно любить. Вопреки всему.

— Ничего не говори, — легла я щекой на его руку, когда Захар пришёл вечером.

Он провёл пальцем по моим губам и сунул мне в ладонь пакетик.

— Если захочешь забыться и ничего не чувствовать, — шепнул он. — Спрячь.

Окошко закрылось. Стоя у двери, я слышала, как он уходит. Как грохочет его тележка с едой. Как стихают шаги. И как в открытое окно задувает ветер.

Тюрьма засыпает… Просыпается Урод.

Пришло его время.

Сегодня он опоздал.

Пришёл поздно. Очень поздно.

Я стояла у окна, не смея лечь. Зная, что он всё равно придёт. Но даже по тому, как он открыл дверь, поняла: что-то не так.

Засов громыхнул. Урод вошёл в камеру. Но так и остался стоять на пороге.

В квадрате света, что падал из коридора, он казался тенью. Незнакомой тенью.

Я даже не сразу поняла, что не так, но потом разглядела — он в костюме.

В сером костюме, чёрной рубашке. Высокий, подтянутый, строгий. Красивый. И… пьяный.

— Привет, Блондиночка, — закрыл он дверь изнутри.

Стало темно. Но в свете тусклой лампы он выглядел даже лучше. Блестели начищенные ботинки, правда, забрызганные грязью, словно он шёл пешком. Блестели его глаза, больные, шальные. Незнакомые.

— Или как тебя лучше называть? Сверчок? — засунул он руки в карманы и пошатнулся.

Сердце оборвалось и ушло в пятки… Он знает. Он всё знает.

— Ну-ну, не надо так пугаться, — шагнул он ко мне.

Я вжалась в стену, отпрянув к окну, но это было скорее инстинктивно — деваться мне всё равно некуда.

Он наклонился, обдав меня запахом алкоголя. Снял с моей головы шапку, небрежно отшвырнул. Положил руку на шею. Подтянул к себе. И упёрся лбом в лоб, глядя мне в глаза.

— С днём рождения, — сказал он, не шевелясь, не моргая, гипнотизируя стеклянным замершим взглядом.