Книга Неприличное предложение, страница 113 – Елена Лабрус

А если (когда!) у них будут дети? Где он будет выкраивать время на них?

Нет, Платон не хотел ничего выкраивать и ничем поступаться. Он хотел просто жить. И наслаждаться каждым моментом этой грёбаной несовершенной жизни, потому что теперь ему было ради чего. Потому что этот шанс, возможно, единственный и уже последний, он не хотел проебать. Теперь он думал не о месте в списке Форбс, не о деньгах ради денег, он мечтал о семье, о детях, о двух собаках и маленькой яхте — вот что ему надо на самом деле.

Именно об этом он подумал прежде всего.

А уже потом о том, что всю эту суету вокруг своей компании устроил сам Гольдштейн. Чтобы создать шумиху, привлечь внимание к своей персоне, словно он уходящая со сцены звезда. И… не уйти. Потому что на самом деле Гольдштейн и не собирался продавать Платону «Таймснэк». Как бы искусно сейчас ни разыгрывал весь этот спектакль, даже ручку протянул — не собирался.

Дождался бы, когда Платон поставит свою подпись и… не поставил свою.

Потому что в этом и был смысл.

Потому что Платон был ему нужен, как дорогой картине хороший провенанс.

О том, что провенанс — это история владения предметом антиквариата Прегер узнал только вчера, когда был с Янкой в художественном музее. Там он и понял, что, как достойные владельцы повышают цену картины в разы, так и его согласие на сделку в несколько раз повысило бы активы «Таймснэка» за счёт авторитета Прегера.

Но сделка сорвётся.

Он почувствовал это ещё раньше, когда служба безопасности стала проверять внука Гольдштейна и сказала об этом Платону. Тогда он первый раз засомневался.

Боженке было шестнадцать, когда они ездили в Эл-Эй, как называют Лос-Анжелес. А значит, ещё два года назад Гольдштейн уже к нему присматривался, его внук ведь познакомился с ней не случайно. Уже тогда прошаренный старый хер искал подход к Платону. Уже тогда начал подумывать, что пора на покой и решил выжать максимум из своей компании. Он знал, что Платон не купит «Таймснэк» дороже, чем она на самом деле стоит — этим его и подкупил. Но Гольдштейн рассчитывал не на эту сделку, не на случайные взлёты-падения акций, который он сам и устроил, как бурю в стакане, чтобы создать видимость ажиотажа вокруг продажи компании, а на то, что, благодаря Прегеру, стоимость «Таймэкса» взлетит до небес.

Старые, проверенные способы, Платон, всегда работают лучше всего…

А это было старо как мир и так просто. Раз Прегер покупает его компанию и даёт честную цену, значит, всё проверил и учёл, убедился в надёжности и счёл компанию перспективной — словно поставил знак качества на бизнес Гольдштейна. Если не покупает и откажется от сделки, значит, компания — говно, и гроша ломаного не стоит. Именно так это выглядело для других игроков рынка.

Но, если сделку разорвёт сам Гольдштейн после подписи Прегера на договоре, как и собирался, то хитрожопый дед, как минимум, сможет продать компанию с двойной выгодой, ведь она одобрена Прегером. Если… Потому что Платон никому не позволял собой пользоваться, а тем более наживаться за свой счёт.

— Мне жаль, господин Гольдштейн, — поднялся Прегер, обрушив стоимость «Таймснэка» одним своим словом. — Но сделка не состоится.

Гольдштейн замер, осмысливая происходящее. Подсчитывая потери. Осознавая масштабы катастрофы. Но, видимо, ещё не смирившись с поражением.