Книга Не отрекаются, любя..., страница 86 – Елена Лабрус

Файлин молчала, словно думая, рассказывать ей или нет, а, может, просто собиралась с силами. Но как бы то ни было, спустя какое-то время, она сказала:

— Он ушёл. И в этот раз навсегда. Попрощался, вызвал такси. Но я не могла смириться, что всё вот так закончится. Поругалась с мамой. Крикнула ей, что она всегда всё портит. Хлопнула дверью. И поехала за ним. Купила билет. Села в тот же самолёт. Он увидел меня, когда самолёт уже поднялся в воздух и… не обрадовался. А когда прилетели в Испанию, меня прогнал. Купил мне билет на обратный рейс. Но я психанула, да и к маме, которая сказала, что так и будет: он не мой и никогда не будет моим, зря я за ним бегу, возвращаться было стыдно. Я решила лететь к отцу.

— Куда? В Африку?!

— Да, до Мбандаки, где жил отец, из Испании через Гибралтар было рукой подать. Я села на самолёт до Киншасы, это столица Конго, и там хотела пересесть на местные авиалинии.  Но, когда прилетела, оказалось в Мбандаке идёт война, самолёты не летают, дороги перекрыты. Податься мне было некуда, денег на обратную дорогу уже не хватало. Нашла дешёвую ночлежку и там мне сказали, что на границе с Танзанией в деревне Кабанга есть приют, для таких как я.

— Для альбиносов? — уточнила Вера.

— Я решила, что могу быть там полезна, работать и в то же время буду в безопасности, — кивнула Файлин. — В Танзании альбиносов считают проклятыми, их убивают или приносят в жертву, веря, что наше тело несёт магическую силу. А ещё продают за большие деньги колдунам. Там родиться альбиносом страшно, но при этом рождаемость альбиносов в несколько раз выше, чем во всём мире. Поэтому правительство строит такие деревни-убежища. Туда приходят и дети, и взрослые, и женщины с новорождёнными детьми, потому что обычно жену изгоняют из племени, если она родила альбиноса. А в приюте есть врачи, еда, вода, место где спать и главное, защита. Про социальный центр в Кабанге я слышала, но меня отправили не в офис «Пандоры», испанской благотворительной организации, что финансирует эти проекты. Они могли бы меня переправить в деревню из Киншасы. Меня сдали охотникам.

— О, нет! — ужаснулась Вера.

— О, да, — пожала плечами Файлин. — Если бы Гриша не полетел следом в Киншасу, если бы не стал меня искать, и не нашёл вовремя, в лучшем случае мне бы отрубили конечности и отрезали язык — они больше всего ценятся. В худшем — просто бы убили.

— Но он тебя нашёл?

— И выкрал. Но за нами началась погоня, — кивнула она. — Единственное место, где мы моги найти убежище – в охваченной междоусобной войной Мбандаке. Поэтому мы и отправились туда.

— А сколько до Мбандаки?

— Если бы аэропорт работал, то с Киншасы лететь час. Но прямой дороги нет, только шестьсот километров по реке Конго, или три тысячи по трассе в обход. Пешком по болотам и лесам там не добраться. По тем местам ходят только местные охотники за дикими животными. Да и те не все возвращаются.

— Но вы всё же добрались?

— И попали в охваченный огнём город. Не сказать, чтобы к «мунделе», белым людям, и сейчас я имею в виду таких как ты, а не я, там относятся плохо, но, любой город, где идёт война, страшен. Нам удалось связаться с отцом. Его люди велели ждать машину в здании ратуши. И машина уже должна была приехать, когда в здание попал снаряд. Оно загорелось. Путь был только наверх. Наверх мы и побежали. Там на крыше был флагшток и флаг, что водружали и снимали на верёвке с помощью системы карабинов. Эту верёвку Гриша и решил использовать, чтобы спуститься с крыши, когда пламя охватило половину здания. К несчастью, как раз ту половину, где стоял флаг. Но не успел — в него выстрелили, он сорвался. Верёвка была у него в руках, но незакреплённый конец вылетел из карабина. Я успела его поймать. Гриша кричал мне отпустить его и спасаться от огня, но я не отпустила. Я держала. Пусть истекающий кровью, но он не разбился. А я обгорела. Вот и вся история.