Книга Свободен 2, страница 81 – Елена Лабрус

Это был не дом — это была сказка. Сказка, которую легко можно было сделать былью. А для этого всего лишь сказать «да», снять с мебели целлофановые чехлы и…всё! Но мне великодушно предоставили право выбора и время на раздумье.

Коварный, коварнейший, наиковарнейший Танков!

— Смотри, — лежим мы с Ленкой перед камином на толстом лохматом ковре и пялимся в её ноутбук. Вернее, я только смотрю, а она ещё тыкает по папочкам на рабочем столе экрана. — Если хочешь, я легко могу сделать это в фотошопе. Взять твою фотографию отдельно, Артёма — отдельно и будет общая. Свадебная.

— Даже не знаю, стоит ли, — вздыхаю я. — Я и смотреть-то их не хочу, эти снимки, разве что на Артёма, — слегка оборачиваюсь я, чтобы глянуть, чем там занимаются эти двое мужеского пола: Тёма и Валька. Ожидаемо что-то обсуждают, причём с такими лицами, что я точно знаю: говорят о делах и не о самых приятных.

— Артём, Артём, — открывает Ленка очередную папку и сердце у меня замирает. Боже, какой он красивый! На него можно смотреть вечно. Он — бесконечен. Или просто я его так люблю.

Его тоже засняли в оранжерее. Он, как и я, дурачился с музыкальными инструментами, сотрясал хлипкую арочку, увитую искусственными цветами, и зарывался носом в настоящие цветы.

— Мои даже не показывай, — предупреждающе поднимаю я руку, когда она наводит курсор на папку «Лана». — Может когда-нибудь я научусь смотреть на эти фотографии спокойно, а пока у меня посттравматический синдром, когда я вспоминаю, что нам пришлось пережить на собственной свадьбе, — вздыхаю я.

— Я принесла их не затем, чтобы тебя расстраивать, — открывает Лена новую папку. — А потому, что возможно, ты увидишь что-нибудь полезное.

И она едва успевает это произнести, как я вижу отца.

Сцепляю зубы до боли. Сколько ему сейчас? К шестидесяти? А он всё ещё хорош собой. Они так похожи с Ростисом. Тот же рост, та же стать, та же обезоруживающая улыбка. И одет он не как бич, а как джентльмен. На себе любимом он никогда не экономит. Правда, на нём далеко не фрак, а так что-то повседневное. Явно знал, что свадьба не состоится, или что он на ней не задержится.

Росу достались от него и самоуверенность, и наглость, и пофигизм, и, наверно, то же потребительское отношение к женщинам. Правда, отец был потребителем во всём. А Рос всё же просто боялся привязываться. И подозреваю, в этом тоже заслуга отца. Хоть Ранимый Художник и говорит, что это его Муза постоянно требует новых ощущений, он не виноват. На самом деле ему правда всё слишком быстро наскучивает.

Когда я была маленькой, но уже не настолько безмозглой, чтобы не понимать, как отец всё сильнее охладевает ко мне, чем старше я становлюсь. В общем, лет в восемь, я безумно хотела быть мальчиком. Стала носить только брюки. Сама отстригла косу. Так хотела, чтобы отец меня любил. А он только грустно улыбался или презрительно морщился, и всегда говорил: «Девочки! Что с вас возьмёшь? Вырастешь и пойдёшь по рукам». Когда я стала старше, то решила, что это его вариант бессмертных строк: «О, женщины, вам имя — вероломство!» и перестала переживать о своём несовершенстве.

— А это кто? — такаю я пальцем в женщину, что стоит рядом с отцом. Ну, чистой воды монашка. Во всём чёрном. Тёмное платье до пят. Если бы не шляпа с широкими полями, а повязанный платок, то ей бы икону в руки и в Крестный ход. А так она выглядит скорее светски, чем скромно и благочестиво.