Книга Свободен 2, страница 14 – Елена Лабрус

— Ну, прости, что стал переживать из-за твоего молчания и приехал раньше.

— Тём, что происходит? — разрывая упаковку, бросаю я овощи в мойку.

— Ничего особенного, — пожимает он плечами и показывает на себе. — И ты, кстати, щёку не оттёрла.

А потом разворачивается и уходит.

Просто разворачивается и просто уходит.

И я швыряю чёртовы чистые овощи в салатник, а потом отмыв лицо, долго сижу в ванне, глядя на крошечные пинетки и вытирая текущие слёзы.

Я не понимаю кто из нас прав, а кто виноват, и в чём. Не понимаю, что пошло не так. Но я не хочу, не могу, не буду с ним ссорится.

Он сидел на диване, тупо переключая телевизор, явно не замечая, что происходит на экране. А потом ушёл к рабочему столу.

Спрятав свои «сокровища» из детского магазина, я иду на кухню, чтобы его чем-нибудь накормить. Уже не до готовки. Хотя уверена: он не ужинал. И даже забыл об этом.

И пока разливаю по двум стаканам кефир, проверяю что там мне «налетело» в оживший телефон.

«Лан, ты прости, конечно, что я лезу не в своё дело, — глотнув из своего стакана, читаю я сообщение НВ. — Я тут была сегодня на работе. Надо было доделать кое-что. В общем, мне кажется, тебе надо это знать».

Я открываю приложенное фото и кефир встаёт у меня поперёк горла.

Там Оскорблённый Моим Молчанием стоит посреди рабочего кабинета, засунув руки в карманы, а Эллочка Маратовна, положила ладошку на его спину, остренький подбородочек на его плечо и что-то доверительно сообщает.

Я выдыхаю, словно меня окатили ледяной водой. Потом вдыхаю, собираясь с силами. Потом снова выдыхаю. Но, засунув телефон в карман, всё же беру стакан и иду. Поговорить.

Видеть его измученного, уставшего, лежащего на столе перед потухшим монитором физически больно. Намного больней, чем рядом с Людоедочкой. Но подавляю в себе порыв его обнять.

— Тём, ты ел? — спрашиваю я тихо, хотя знаю, что он не спит.

— Не успел, — отвечает он, не открывая глаз.

— Так и думала, — ставлю перед ним кефир.

— Спасибо! — поднимает он голову, трёт глаза, надевает очки.

— Тём, — качаю я головой жестом «не надо этих благодарностей». — Прости, что я болтала с Леркой и разрядила телефон. Прости, что задержалась и не предупредила. Я не подумала, что ты будешь так волноваться. И прости за эту пощёчину.

— Я заслужил. Только не в этом дело, Лан, — встаёт он. И я второй раз подавляю порыв его обнять, хотя вот он, такой родной, такой тёплый, такой близкий, мой сильный красивый раненый лев.

Расправив плечи, он протягивает мне свой телефон, и подхватив стакан с кефиром, уходит на диван.

И у меня останавливается сердце, глядя на экран.

На этой фотографии я целуюсь с Захаром. Да, да, именно так это и выглядит, снятое с моей спины: Захар, склонив набок голову, я, потянувшись к его губам, и вечерние сумерки, в которых мы «горячо» прощаемся.

— И там ещё одна, — слышу я глубокий вздох.

Сердце у меня уже стоит. Теперь отказывают и лёгкие, не давая вздохнуть. На втором снимке — смятый чек. В котором чёрным по белому: кефир «Сосновский», презервативы «Дюрекс», жевательная резинка «Орбит» и дальше сигареты, которые (я седьмым чувством догадываюсь) курит именно Захар.

Я не сажусь, падаю перед ним на диван.

Мне страшно поднять глаза. Страшно представить, что чувствует тот, что просто за меня волновался. И как для него всё это выглядит: мы купили презервативы, меня не было три часа, мы целуемся, прощаясь. И как для него прозвучало это моё «гуляла» и всё.