Книга Жена Моцарта, страница 54 – Елена Лабрус

— Тёплая нынче осень, — раздался рядом голос. Чтобы узнать кто это, мне даже глаза не надо было открывать. Но я открыл.

Он почесал впалую щёку. Сбрить бороду Катькиного отца заставили ещё после задержания. Но он выглядел без неё не моложе. Не пощадили его лагеря: он весь словно ссохся. Сжался, сгорбился, словно старался занять в этом мире как можно меньше места, хотя щуплым никогда не был.

— Тёплая, Леонид Михалыч, — кивнул я.

— Значит, говоришь, ребёнок выжил? Внучка у меня есть? — прищурился он. — Или ты это так, со страха петуха пустил?

— Не со страха. Её зовут Диана. У неё ваши глаза. Она такая же маленькая и коренастенькая, как Катя, — невольно улыбнулся я. — А когда смеётся, также закидывает голову…

— А Валентина знает?

Валентина, Катина мама, развелась с Леонидом Михайловичем, едва его посадили и буквально через год заново вышла замуж, решив после смерти единственной дочери полностью посвятить себя другой семье.

— Нет. Никто не знает. Пока.

Он понимающе кивнул. Мы долго просидели молча — каждый думал о своём.

— Ты прости, Сергей, — наконец сказал он. — Не мог я иначе. Я ведь слово дал, что тебя убью. Хоть зла на тебя давно уже не держу. Была, была злость да вся вышла. Но я поклялся, а это, считай, дело чести. Потому и стрелял. Две пули выпустил. Метко целился, честно. А что не попал, то твоя удача. И судьба твоя — жить. Нет законов человека дважды убивать, а потому мы в расчёте. Ну а коль в девчонку попал, что грудью тебя закрыла, — он стянул с головы шапку, — то мой грех, я за него отсижу.

— Жива она, девчонка та, поправляется, — сдержал я вздох.

Он поднял глаза к бездонному осеннему небу. Перекрестился.

И выдохнул с облегчением.

— Слава тебе, господи, — прошептал одними губами.

— И тебе здесь делать нечего, — прищурился я. — Вытащу я тебя, Леонид Михалыч.

Он посмотрел на меня тоскливо, как побитая собака.

— Я и так тебе по гроб жизни должен, Сергей. Ты ж один ко мне в тюрягу и приезжал, и передачки приносил, и деньги слал. Жена бросила. Родных не осталось. А ты ходил. И видишь, чем я тебе отплатил. Две пули в грудь. Заточку — в бок.

— Долг чести — это долг чести. Ты мне в глаза поклялся, что убьёшь. А я клятвы уважаю. А заточкой в бок, считай, ты все долги мне и оплатил. Ради доброго дела, а не ради худого была та заточка. Но оно нам только на руку, что мы с тобой вроде как кровные враги, — кивнул я задумчиво.

— Думаешь, выберешься? — вернул он на лысеющий череп казённую вязаную шапку.

— Ещё не знаю, — встал я: надзиратели загоняли всех обратно по баракам. — Но если что, ты с нами?

— Ты вроде сказал у меня внучка есть? — шмыгнул он и вытер ладонью нос.

— Вроде сказал.

— Тогда если будет хоть один шанс её увидеть, я на всё соглашусь, — ответил он и послушно, с готовностью, но без суеты, как ведут себя только бывалые зеки, пошёл к выходу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Ну что ж, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Я оценил высоту больничного корпуса, колючую проволоку по периметру, дубинки в руках конвоя, вспомнил перекошенное злостью лицо Барановского, что уже не скакал, важно, гордо расхаживал по комнате для свиданий, выдвигая мне свои новые условия, пузырьки слюны у него на губах, когда он говорил, что пока Сашка не подпишет документы…  и побег показался мне совсем не пустой затеей.