Книга Жена Моцарта, страница 43 – Елена Лабрус

Я пожал плечами и сочувственно скривился, глядя, как Колян корчится. Больше всего его донимала трубка, через которую мочеприёмник до сих пор заполнялся кровью. Я невольно морщился, глядя на его мучения.

— А тебя чего избили? Много пел? Сокамерникам не понравилось? Или доказывал свою блатную иерархию?

— Если бы, — хмыкнул он, проигнорировав подколку. — Тут с этим туго, Серый, с иерархией.  Этим и плоха новая тюрьма. Никакой коммуникации. Это в старых она налажена. А что первым делом должен сделать зэк, оказавшись на зоне? Правильно. Настрочить маляву старшему, передать, покланяться бате и поступить в чьё-то распоряжение А здесь и связь глушат. И окна, видишь, как открываются, — показал он на окно, откидная пластиковая створка которого упиралась в металлический треугольник. Так было в каждой камере. — Ни нос, ни руку не высунешь. Нитку не натянешь. Парашют во двор не сбросишь. До стены хлебным мякишем не доплюнешь.

— И батареи в коробах, — выкрутил я шею.

— Да, никого не выстучишь, как положено.

— Но ты то у нас сиделец бывалый. Уважаемый человек. Сколько ты в своё время на нарах, лет пять в общей сложности оттрубил?

Он кивнул.

— Меня потому и били надзиралы, что судимый. На прогулке доебались при всех. Хотели, чтобы заорал, попросил помощи. Свои бы меня отбили, не могли не отбить. Порядок такой.  А это бунт. Его бы жёстко подавили. И начальник получил бы повышение. Это мне ещё до того пояснили.

— Засиделся, значит, начальник новой тюрьмы. Повышения захотелось? Но ты силён, брат. Вытерпел.

— Ещё и с профитом. Видишь. Я же знал, что будут бить, и когда. Потому с тестем твоим бывшим заранее дотарахтелся. Его по-любому должны были к тебе подсадить, или тебя к нему, такой шанс они бы не упустили. Я боялся только затянут, выпишут меня. Или тебя в другой блок положат. Но нет, срослось в ёлочку, — довольно улыбнулся он, но не мне.

За сетчатым армированным стеклом в своём кабинете, что просматривался сквозь раздвинутые белые занавески и такое же стекло нашей палаты, суетилась врач. Обычная женщина лет сорока. С тёплыми сильными руками. С выражением спокойной сосредоточенности на строгом, но приятном и каком-то одухотворённом лице, какое бывает только у людей любящих свою работу. Она что-то записывала в журнал. Вставала, открывала то один шкаф, то другой, и снова возвращалась к столу.

— Тут ещё знаешь какой важный момент, — отвлёк меня от разглядывания доктора Патефон. — Начальство популярных заключённых не любит. А ты человек известный. К тебе тропа не зарастёт. И адвокаты, и журналисты, и общественность — все бдят, следят. Боятся, ты жалобы, чуть что не так, начнёшь писать. Их проверками задолбают, да ещё под пристальным вниманием прессы, а то и вышестоящих инстанций. Начальству это не нравится. Ссут, что нарушения могут быть вскрыты, а по нынешним временам за это могут и посадить. С другой стороны, сидельцам такое наоборот на руку. Это значит надзиралы присмиреют, произвол побоятся чинить. Иначе головы полетят. А значит, будет больше порядка. В супе — мясо. В каше — масло. Так что люди в светлых хатах тебе рады.

— А ты сделал, что я велел?  — понизил я голос.

Ещё один плюс был у больничного блока, что я оценил не сразу, а Патефон смекнул — отсутствие видеонаблюдения. Потому и стена хоть армированная, но стеклянная — чтобы палаты просматривались. В обычных камерах теперь за арестантами следили, денно и нощно пялились на них в мониторы.