Книга Жена Моцарта, страница 161 – Елена Лабрус

— О, мой бог! — тут же упала перед ними на колени Женька. И восторг на её лице, и предвкушение от того, что она найдёт в этих пожелтевших листах, стоили куда больше этих бумажек, чем бы они ни были.

Слава богу, хоть чем-то я её сегодня смог порадовать.

— Ну теперь-то заслужил? — смотрел я, как она жадно скользит взглядом по строкам какого-то покрытого водяными знаками документа.

— Чёрт бы тебя побрал, Моцарт! — выдала она вместо того, что я ждал. — Ты был прав. Надпись на фото оказалась куда важнее, чем само фото. Верочкин — это фамилия, — протянула она документ.

— Помнится, кто-то собирался спать, — совершенно мокрый и едва справляясь с дыханием, я отвалился на подушки и посмотрел на часы.

Стрелки плавно перевалили за тот час, что ещё вроде ночь, но уже ближе к утру.

— Надеюсь, глубина моей благодарности тебя полностью устроила?

Она хрипло застонала, с наслаждением вытягиваясь на кровати.

— А моя — тебя? — улыбнулся я.

— О, да! И глубина. И сердечность. И щедрость. И качество. И количество.

Я, конечно, не считал, но её осипший голос, уставший стонать, орать и выкрикивать моё имя вперемешку с матерными словами, вызвал у меня очередной приступ совершенно неконтролируемой и не желающей прекращаться эрекции.

Тихо! Всё на сегодня! Приказал я приподнявшему голову члену команды и повернулся к моей неутомимой девчонке без тормозов, выжавшей из меня все силы, соки и максимумы мощностей.

Будь благословенна эта жестянка, ржавевшая сорок лет в музее. Я бы зубами её открыл, если бы знал какая благодарность меня ждёт.

И я, конечно, имел в виду не скучные бумажки: свидетельство о рождении мальчика Андрюши у Верочкина Ивана Матвеевича и Верочкиной Варвары Алексеевны, газетная вырезка о крушении самолёта 2 сентября 1964 года при заходе на посадку и гибели почти ста человек, документы об усыновлении сироты Верочкина Андрея Шуваловым Ильёй Николаевичем, завещание, в котором старый граф упоминает, что Андрюше он оставляет квартиру в «маршальском» доме и некую сумму денег, а всё остальное движимое и недвижимое имущество — своей дочери Татьяне Ильиничне Шуваловой, по мужу Вальд.

— Теперь я понимаю, что имела в виду моя бабушка, когда презрительно говорила: говорила: «Граф! Этих Шуваловых как конь наёб, поди пойми кто из них граф, а кто так».

— Их и правда много в графском роду, ведущем свою родословную с восемнадцатого века. Две линии: старшая и младшая. И каждая довольно многочисленна, — стёр я пальцем каплю пота, скользнувшую из-под её грудки вниз по рёбрам.

— Жаль, что усыновлённый мальчик никак к ним не относится. Там в бабушкиных дневниках ещё была такая фраза: «…Благородно? Или продумано? В любом случае у сироты теперь есть семья, а Шувалову дали квартиру в одном доме с двумя маршалами Советского Союза…».

— Думаешь и старый граф был небескорыстен?

— Уверена.

— Согласен. Особенно, если учесть, что его дворянские корни не помешали ему занять место в политбюро, а усыновление сына своего водителя и горничной, по сути прислуги, с рабоче-крестьянскими корнями помогло получить квартиру.

— Тот ещё хрен был старый граф, — погладила она меня по щеке. Поцеловала, потянувшись. А потом немилосердно кивнула на стену, давая понять, что я свободен.

— Мавр сделал своё дело, мавр может уходить? — улыбнулся я и покорно потянулся за своими разбросанными вещами. — Кстати не факт, что усыновлённый мальчик не имеет права на активы усыновителя. Подозреваю, как раз имеет. Но там много нюансов. Надо отдать юристам, они разберутся.