Книга Жена Моцарта, страница 16 – Елена Лабрус

Я демонстративно оглянулся.

— Да вроде очередь из женихов не стояла.

Она проигнорировала шутку. И лицо её ожесточилось.

— Ну глупышка понятно, влюблена, — небрежно бросила она письмо на пол, — кто бы сомневался, что ты её очаруешь. Но раз она до сих пор пишет тебе такие проникновенные письма, значит, ещё не знает, как жестоко ты над ней посмеялся?

Теперь не улыбались даже её губы. Пронзительно зелёные глаза смотрели холодно. Я точно знал почему. И мне тоже стало не до смеха.

— Слухи о моём бессердечии сильно преувеличены. Я приехал, Ева. Приехал тогда в аэропорт.

Она сложила руки на груди, давая мне слово.

— На тебе было пальто, что ты сшила по лекалам прабабушки. И шарф, что подарила умирающая от лейкемии подруга. Ты всегда надевала его, на счастье. Он был разноцветный радостный и подходил ко всему, кроме…

— …кроме этого пальто, — добавила она, нахмурившись.

Но я был уверен: не дрогнула. Не убедил.

И что бы сейчас ни сказал — убедительнее бы не стал.

Она желала отмщения, расплаты. Возмездия.

Ни истина, ни справедливость её не интересовали.

— Я стоял в старом здании аэропорта, что тогда только начали перестраивать, — всё же сделал я ещё одну тщетную попытку. — Как раз напротив. Помнишь, там такое было? Тёмное, заброшенное. Сейчас его уже открыли. А у частного самолёта, суперджета с острым носом, у которого стояла ты, был красный хвост с белой надписью. Я приехал, Ева.

Я почти слышал этот вопрос, что повис в воздухе: Тогда почему?

И уже готов был сказать: Не знаю!

Клянусь, тогда я не знал почему так и не спустился. Почему так и остался стоять, сжимая в руке коробочку с кольцом.

Но она не спросила.

И хорошо. Я бы соврал.

Потому что сейчас знал: просто это была не Она.

— Зря ты думаешь, что победил тогда, — встала она в проёме наконец открывшейся двери. — Ты потерял больше.

— Возможно, — вздохнул я.

— Нет, совершенно точно. И… я не замужем, раз уж ты спросил, — улыбнулась она и посмотрела, словно сомневалась: сказать или нет?

Не сказала. Смерила взглядом. Усмехнулась. И вышла.

Проклятье!

Я стукнул кулаком в стену, едва с грохотом закрылась дверь.

И бил, бил, бил, пока на побелке не стали оставаться кровавые следы, а костяшки уже саднило так, что я с трудом терпел.

Мне надо выйти отсюда! Выйти во что бы то ни стало! Или я потеряю самое дорогое, что у меня есть — именно этого я теперь боялся больше всего — моё Солнце.

Я поднял Женькино письмо, прижался к нему губами, вдыхая запах бумаги.

Упал на шконку. Невидящими глазами уставился в строки.

И вдруг, словно сквозь них, в том месте, где моя девочка писала про свой день рождения, увидел лицо человека, с которым разговаривал её отец, когда мы танцевали.

«Коротышка в дорогом костюме с приличным брюшком и блестящим носом, что был похож на Пьера Безухова», — описала его Женька, когда гадала кто же её «жених».

Но я видел не его, а того, кто стоял рядом, был раза в три старше двадцатилетнего Толстовского героя, не так добр и простодушен, высок, статен, породист и скорее сошёл бы за постаревшего Болконского.

И он смотрел не на Женьку, а прямо на меня.

Гость господина Разумовского, что представил нас друг другу на показе, меценат фонда князя Дмитрия Романова, на чей благотворительный бал мы не пошли, владелец того самого маленького часового заводика в Люцерне, о котором словно вскользь упомянула Ева… Андрей Ильич Шувалов.