Книга Жена Моцарта, страница 101 – Елена Лабрус

— Вы о чём, Емельянов? — присела она на краешек кровати, и, закончив с моим лицом, принялась обрабатывать ссадины на руке.

— За Коляна, — прошептал я распухшими разбитыми губами, что она только что намазала какой-то заживляющей мазью. — Я бы не смог вытащить его по суду, побег был единственным способом для него.

— Он знал, — равнодушно посмотрела она на дверь. Камера видеонаблюдения следила за мной неусыпно, но если нас могли подслушать, то только через дверь, а та была плотно закрыта. — Всегда знал. К побегу и готовился. Спасибо, что позволил ему уйти так: легко, красиво, живым. Тот амбал, с которым вы дрались, умер на месте — остановка сердца. Всё же погорячилась я с лекарством, не зря говорила, что это плохая идея. Хорошо, что ты не вколол его себе.

— Я бы выдержал, не переживай. Но там у меня не было выбора: или сдох бы я или амбал. Как Леонид Михалыч?

— Всё обошлось. Его сегодня увезли на слушание. Адвокат ему сказал: есть шансы, что оправдают.

Я выдохнул: а вдруг этот мой план сработает? Хотя надеяться было глупо: то же самое адвокат говорил и про меня. Но моё слушание теперь откладывалось — на что, признаться, я рассчитывал больше, чем на побег. Выигранное время в моём случае ресурс куда более ценный.  И хоть не всё пошло по плану — Акелла промахнулся — главное всё же получилось: Патефон ушёл, а в кабинете начальника теперь есть бесценная по своей сути камера.

— Петруша, конечно, рвёт и мечет, — словно прочитала доктор мои мысли, заставив поморщиться, промывая разбитые костяшки пальцев чем-то едким. — Но что-то явно случилось — он даже мимо двери твоей камеры теперь проходит на полусогнутых — боится. Поставил охрану, чтобы ни дай бог, никто. У ворот круглосуточно дежурят журналисты. А по всем каналам говорят про беспредел в СИЗО, коррупцию и скандалы с хищением средств, левые закупки через госзаказ, громкие дела с избиениями, бунты, голодовки, массовые самоубийства в тюрьмах.

Я вяло кивнул, принимая к сведению, сил на большее почти не осталось — лекарство растекалось по венам горячей туманящей волной.

Что-то происходит. Но что?

Начальник тюрьмы боится. Чего? Снова вмешалась Ева?

— Валь, могу я попросить тебя кое о чём? Не трудном, но очень важном, — прошептал я.

Доктор кивнула и стала собирать чемоданчик, с которым пришла, давая понять, что слушает.

— Позвони, пожалуйста, моей жене, — тихо выдохнул я. В грудь словно втыкали нож и проворачивали каждый раз, когда я думал, что больше её не увижу. Что однажды мне принесут подписанные её рукой документы на развод. И всё, что мне останется — просто поставить свою подпись. — Скажи, что я в порядке. Она там с ума сходит.

Валентина молча записала цифры номера.

И то, как уходила, я уже не видел.

Я видел мою нежную хрупкую сильную девочку.

Почему-то в моих снах Женька всегда улыбалась.

И сны были такими радостными и красивыми, словно специально, чтобы я не хотел просыпаться.

Обычно… но не в этот раз.

В этот раз мне словно что-то хотели сказать, показать, заставить вспомнить и запомнить.

Я словно не спал, а слонялся без дела в своих собственных воспоминаниях, изменить в которых я ничего, конечно, не мог, в происходящем не участвовал, но по каким-то непонятным мне причинам не потерял способность думать.