Книга Жена Моцарта, страница 100 – Елена Лабрус

— Не менее двух раз в месяц. И по иронии судьбы именно в пятницу, когда должен был состояться суд, будет очередная, — ответил Рус.

— Уже завтра? — застыла я.

— И не думаю, что прокуратура будет тянуть, — потёр лоб Рус. — Думаю, именно завтра они и явятся со срочным вопросом, именно потому Сергея пока и не выпустят под любым предлогом. А завтра у Верхней Палаты как назло, — он скривился, глядя в экран, — вроде заявлено закрытое заседание. Фото-, кино-, видеоосъёмка, средства телефонной, радио- и звукозаписи запрещены.

— И мы даже не узнаем получилось у нас или нет?.. — всё оборвалось у меня внутри.

— Над доступом к камерам в зале заседаний, даже если их отключат, пожалуй, мы тоже ещё успеем поработать, — задумчиво ответил Рус.

— Тогда работайте! И-и-и… Рус, — развернулась я, уже уходя. — Удалите чёртово видео, снятое Лёвиным, чтобы и следов от него не осталось.

— Именно это я сразу и предлагал, — развёл руками Бринн, — а не транслировать сенаторам в надежде, что запись убедит их: Сергей был прав, когда пустил этому козлу пулю в лоб…

— Чёрт! — прервала я поток его возмущений, хотя Рус и так был согласен, что идея глупая, и посмотрела в упор на Антона. — Кажется, я знаю, кто нам сейчас нужен, как никогда. Кто может сказать наверняка...

Я сорвалась с места.

— А как же встреча в гостинице? — кинулся следом Бринн. — Нас же ждут!

— Подождут! Мы едем к Целестине!

Глава 26. Моцарт

— Эх, Серёга, Серёга, — отчитывала меня мама в кабинете директора школы, — ты разве не знаешь, что драться нельзя? Ты поступил очень плохо, избив этого мальчика. Придётся тебя наказать.

Директор довольно причмокнула и удовлетворённо кивнула. Я понуро опустил голову. Со стороны выглядело — покаянно, но на самом деле я едва сдерживал улыбку. Это был наш с мамой секрет: каждый раз, когда она называла меня Серёга, я знал, что не нужно верить её словам, они не для меня.

— Молодец, сынок! — потрепала она меня по голове, когда мы вышли из школы. — А если он снова толкнёт девочку, бей сильнее: пусть знает, что слабых обижают только трусы. Будешь мороженое?

Я порывисто её обнял. Почувствовал её тепло, запах духов…

В глаза ударил яркий свет, и я проснулся, болезненно ощутив каждой клеточкой избитого тела и опустошённой израненной души своё пробуждение и сиротство.

«Не получилось. У меня не получилось», — немедленно включился мозг и кольнул, пристыдил, безжалостно напомнил, заставив крепче сцепить зубы и сильнее зажмуриться.

Много за что я ненавидел тюрьму, но за этот свет, что никогда не выключался — ненавидел особенно. Тусклые ночники, что везде горели круглосуточно, в карцере, где дневного света в принципе не было — глухие стены, делали пребывание особенно невыносимым. Особенно изматывало, когда любое движение давалось с трудом: руку не поднять и на глаза не положить, на бок к стене не отвернуться, лицом в подушку не лечь, накрыть глаза тоже нечем (в камере обычно годилась чёрная свёрнутая жгутом майка) — здесь от света ни спрятаться, ни скрыться.

Утро, вечер, который час, день недели — всё было едино.

Но яркий свет под потолком включали только в одном случае — когда в камеру приходила врач.

И я был рад, что это именно она.

— Валь, — положил я ладонь на её тёплую руку, когда она уже сделала очередной укол — через пару минут я опять забудусь в счастливом беспамятстве и буду видеть красивые сны, из которых не хотелось возвращаться в реальность — низкий поклон ей за это. — Прости.