Книга Чужой ребенок, страница 59 – Элли Чэндлер

Я его получила.

Копию я потом заказала в трёх экземплярах. Один лежит у меня в сейфе до сих пор.

Второе заседание началось в два.

Тот же зал, другой состав участников. За столом истца сидел Костя, огромный, в костюме, купленном явно вчера. Рядом — я, его представитель. С другой стороны — Вика и тот же мальчик-юрист.

В зале присутствовали представитель органа опеки и прокурор.

Дело шло два с половиной часа.

Я вела его ровно так, как обещала в июле.

Никакого февраля. Ни одного слова про постель, про моего жениха, про запись с камер. Только медицинские документы и акты.

Патронажная сестра, вызванная свидетелем, рассказала про четыре несостоявшихся визита. Педиатр из детской поликлиники на Профсоюзной — про недобор веса в три и в пять месяцев и про пропущенную вакцинацию. Соседка по площадке — про ночь в июне, когда ребёнок кричал за стеной три часа, а на звонки никто не открывал.

Представитель опеки зачитала акт обследования: продукты отсутствуют, детская кроватка используется для хранения вещей, ребёнок спит с матерью на диване.

Вика слушала всё это, глядя в одну точку.

Один раз она сказала:

— Он у меня спит спокойно. Он вообще спокойный.

Судья кивнула и попросила продолжать.

Прокурор поддержал требования частично: он просил ограничить в правах, дав матери шесть месяцев на исправление.

Я тоже просила ограничение.

Я специально поставила это в письменные пояснения, и Костя со мной спорил дважды, и я его убедила.

Суд решил иначе.

Перед оглашением был перерыв, двадцать минут. Мы стояли с Костей в коридоре у окна.

— Зачем вы просили ограничение? — спросил он. — Вы же могли добить.

— Могла.

— Так почему?

— Потому что через год он начнёт говорить, — сказала я. — И однажды спросит про мать. Мне нужно, чтобы вам было что ответить, кроме «её лишили».

Костя помолчал.

— Вы её жалеете?

— Нет, — сказала я. — Я думаю о нём.

— Лишить Ланских Викторию Александровну родительских прав в отношении Костина Артёма Константиновича, — читала судья. — Передать ребёнка на воспитание отцу, Костину Константину Игоревичу. Взыскать с ответчицы алименты в размере одной четвёртой всех видов дохода.

Вика сидела.

Она не закричала, не заплакала, не встала. Она сидела на стуле, положив руки на колени, и смотрела в стол, и лицо у неё было спокойное, и вот это спокойствие оказалось хуже всего.

Костя рядом со мной опустил голову и выдохнул.

— Решение может быть обжаловано в течение месяца, — сказала судья. — Заседание окончено.

Все встали.

Вика поднялась последней. Она собрала свою сумку, накинула на плечо и пошла по проходу к дверям, мимо нашего стола.

У стола она остановилась.

Мы посмотрели друг на друга — впервые за весь день прямо, в упор, с полутора метров.

Я думала, она скажет что-нибудь про меня.

— Кость, — сказала она, глядя мимо меня. — Он ночник любит. Синий такой, на розетке. Без него не засыпает.

Костя поднял голову.

— Я знаю, — сказал он.

— Ну и хорошо.

Она пошла дальше и вышла в коридор.

Я стояла и держалась за спинку стула.

Про ночник.

У женщины полчаса назад забрали сына. Из всего, что можно было сказать напоследок, она выбрала синий ночник на розетке.

Я поняла тогда одну вещь, и она меня не отпускала потом ещё долго.

Вика не была чудовищем. Чудовище — это удобно, чудовище объясняет всё сразу. Она была обыкновенной женщиной с плохим характером и жадностью, и эта женщина за восемь лет ни разу не подумала, что за поступки бывает расплата.