Книга Чужой ребенок, страница 36 – Элли Чэндлер

Я запретила себе. Строго, приказом.

Помогло плохо.

Хуже всего было по вечерам. Днём меня держала работа, а вечером я оставалась одна в тридцати двух метрах с чужими шторами, и голова шла куда попало.

Я ловила себя на том, что помню его руки. Помню, как он спросил разрешения. Помню, что за три месяца он ни разу не назвал меня Катей — только по имени-отчеству, и в этом было больше уважения, чем во всех четырёх годах с человеком, называвшим меня Котёнком.

Потом я вспоминала себя на набережной и обрывала это.

Женщина, только что вылезшая из-под обломков, влюбляется в первого, кто протянул руку. Это не чувство. Это благодарность, надевшая чужое платье.

Я повторяла себе это, наверное, недели три.

И всё равно приходила в зал за десять минут до срока.

Отдельно шла вторая часть, психологическая, и она была тяжелее физической.

Он ставил меня посреди зала и говорил: идите на меня. Я шла.

— Стоп. Вы извиняетесь.

— Я молчу.

— Вы молчите и извиняетесь. — Он обходил меня кругом. — У вас голова вперёд, шаг короткий, руки прижаты. Вы идёте через комнату так, чтобы занять поменьше места. Ещё раз.

Я шла ещё раз. И ещё. И ещё двадцать раз.

Он вставал напротив и говорил мне вслух то, что скажут двадцатого февраля. Он говорил: и вам не стыдно приходить. Он говорил: а правда, что вы предлагали ей деньги? Он говорил: Катя, ну вы же понимаете, дыма без огня не бывает.

Первые разы у меня краснело лицо и садился голос.

К шестой неделе я научилась держать паузу три секунды и отвечать одной фразой, без объяснений.

— Хорошо, — сказал он однажды. — Вот теперь хорошо.

Сергей написал мне в среду, в одиннадцать вечера.

Я сидела на полу в квартире на Автозаводской, среди распечаток, и раскладывала хронологию по датам. Телефон дзынькнул.

«Приглашение получил. Мило».

Я смотрела на экран.

«Кать, я тебе последний раз по-хорошему. Бумаги подпиши до вечера. Иначе я на твоём празднике встану и расскажу всем, как ты в ноябре подкараулила Вику на лестнице у офиса и толкнула её. У неё была угроза выкидыша, есть справка из больницы. Свидетели найдутся, ты же знаешь, у меня найдутся».

Через минуту второе:

«Подумай, кем ты выйдешь из этого зала».

Я сидела на полу и держала телефон обеими руками.

И меня накрыло. Быстро, целиком, до самого ноября.

Я знала, что справки нет. Я знала, что в ноябре я разбирала коробки в подвале и мой пропуск это подтверждает поминутно. Я знала, что это блеф.

Голова знала. Внутри у меня в это время рушилось.

Потому что я увидела зал. Сто двадцать человек, свет, мой микрофон — и Сергей встаёт с бокалом и говорит: а расскажите нам про лестницу. И зал поворачивается ко мне. И всё повторяется: опенспейс, беременная женщина, сорок опущенных голов.

Я боялась не суда. Суд я выиграю.

Я боялась второй раз оказаться женщиной под взглядами и молчать.

Я просидела на полу минут двадцать.

Потом сделала то, чего стыжусь до сих пор: открыла черновик ответа и начала писать ему объяснение. Я в ноябре была на работе. У меня есть отметки пропуска. Я к вашей лестнице не подходила.

Три абзаца оправданий. Я перечитала их и удалила, слово за словом, и рука у меня дрожала.

Оправдывается виноватый.

Я собрала распечатки, легла и до трёх часов лежала с открытыми глазами.

Утром я пришла в зал раньше него.