Книга Друг племянника. В ловушке запрета, страница 19 – Кристина Жиглата

— Я люблю тебя, — повторяет он.

Произносит это потрясающе уверенно, твердо и спокойно, словно забивает гвозди в крышку гроба моих былых убеждений. В его низком голосе нет ни капли юношеской неуверенности или сомнения. Он говорит это так, будто пытается донести до меня самую простую и непреложную истину во вселенной. Будто по-другому и быть не могло.

— Ты вообще в своем уме?! Ты… ты соображаешь, что говоришь?!

— Люблю, — упрямо прерывает он меня и снова тянется к моим губам, желая запечатать мой протест новым сумасшедшим поцелуем.

Я резко отворачиваю голову в сторону, утыкаясь щекой в подушку и отчаянно избегая этого интимного контакта. Сердце колотится где-то в районе горла, а к горлу подступает липкий, удушающий страх. Оказывается, всё обстоит намного хуже, страшнее и глубже, нежели я думала изначально. Это не минутная похоть заигравшегося студента. Всё гораздо серьезнее.

— Увидел тебя ещё несколько лет назад и пропал… Влюбился с первого взгляда, — продолжает он хрипло, и его горячее дыхание обжигает мою шею, заставляя кожу покрываться крупными мурашками. — Думал, пройдет со временем. Пытался забыть, уезжал, переключался на других… Но не прошло. Ни хрена не прошло, Исла.

Я зажмуриваюсь, заставляя себя не слушать этот бред. Закрываю лицо руками, прячась от его слишком честного, раздевающего взгляда, отрицательно мотаю группой растрепанных волос на подушке и лихорадочно, как в бреду, шепотом повторяю:

— Нет… Нет, нет, нет… Этого не может быть. Прекрати.

— Исла, — мягко, но с железной настойчивостью зовет Илья.

Его большие, горячие пальцы ложатся на мои запястья. Он осторожно, но непреклонно пытается убрать руки от моего лица, лишая меня последней защиты. Ему это удается без особого труда — я слишком слаба физически после его ласк. Мы снова смотрим друг другу прямо в глаза. При ярком утреннем свете, пробивающемся сквозь шторы, его лицо кажется высеченным из камня.

— Я устал быть в тени, понимаешь? Устал делать вид, что ты для меня просто тётя друга, и вечно чего-то ждать, — чеканит он каждое слово. — Я не могу это контролировать. Не могу вырвать эту дурь из себя, как ни пытался. А потом, когда вчера ночью всё это произошло… когда я наконец-то дотронулся до тебя… Меня накрыло с головой. Окончательно сорвало крышу. И я решил для себя: или я беру свое сейчас, или уже никогда.

— Ты… — бросаю я сердито, чувствуя, как паника медленно перерастает в глухую, защитную ярость.

Я со всей силы упираюсь ладонями в его широкую татуированную грудь, пытаясь отодвинуть его от себя хоть на пару сантиметров. Эта близость слишком опасна, она плавит мои мысли.

— Это было самое худшее решение в твоей жизни, Илья! Слышишь меня? Чудовищная, непоправимая ошибка! И если Егор хоть краем уха узнает… Если мой племянник поймет, что его лучший друг и его тетя…

— Я что, по-твоему, похож на балабола или безмозглого придурка? — его брови резко сдвигаются к переносице, и он откровенно сердится на мои слова. В глазах вспыхивают опасные искры. — Я клянусь тебе, Егор ничего не узнает, если тебя так сильно волнует только его реакция… Я смогу это контролировать и дальше. Я умею держать язык за зубами. Он ничего не будет знать о нас.

Он делает особое, тяжелое ударение на слове «нас». В этот момент до моего сознания доходит весь ужас подтекста его слов. Он не собирается останавливаться. Этот безумное утреннее сумасшествие для него — не финал, а только начало. Он прямо сейчас дает мне понять, что хочет продолжения нашей порочной связи.