Книга Пышка для главврача, страница 7 – Эвелин Найт

Вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя, как твёрдые мышцы перекатываются под тонкой тканью рубашки. Мои пальцы сжались на его предплечьях, и он застонал — низко, гортанно, мне прямо в рот. Его язык скользнул по моему, сплетаясь, изучая, а потом он втянул мою нижнюю губу, чуть прикусил зубами — не больно, но так, что у меня из горла вырвался тихий, совершенно неприличный, животный стон. Капитуляция. Полная и безоговорочная. Позорная.

Сколько это длилось, я не знаю. Может, секунд десять. Может, вечность. Время перестало существовать — остались только его губы, его язык, его руки на моём теле, его запах в моих лёгких. Но в какой-то момент остатки разума пробились сквозь пелену желания, и я оттолкнула его. Сильно. Со всей дури, на какую была способна.

— Забудьте, — выдохнула я, глядя на него дикими, пьяными глазами. — Этого не было. Забудьте, Артём Сергеевич.

И выбежала из комнаты, пока он не успел ничего сказать. В коридоре я прижалась лбом к холодной кафельной стене и закрыла глаза, пытаясь восстановить дыхание.

Губы горели. Тело дрожало. Внизу живота разливался тяжёлый, горячий жар — такого со мной не было со времён институтского романа на третьем курсе. В голове билась только одна мысль: «Кира, ты влипла. По-крупному. Беги, дура, беги пока не поздно».

Но бежать было поздно.

Я уже стояла на краю обрыва. И, кажется, хотела шагнуть.

Три дня. Я продержалась три дня.

Три дня я мастерски его избегала, используя все доступные приёмы конспирации. Передавала информацию о пациентах через Ирину Петровну и других медсестёр — мол, занята, не успеваю, пусть передадут. Исчезала из ординаторской при первых признаках его появления, как таракан при включении света. На планёрках садилась в самом дальнем углу, уткнувшись в планшет с таким сосредоточенным видом, будто решала уравнение теории струн. В столовую вообще перестала ходить — ела бутерброды на посту, как в старые добрые интернатурские времена. Игнорировать так игнорировать — у меня богатый опыт по этой части.

Он, казалось, принял правила игры. Не вызывал меня в кабинет, не пытался остаться наедине. На планёрках обращался исключительно по фамилии и только с профессиональными вопросами. Но его взгляды стали ещё более откровенными. Тяжёлыми. Голодными. Будто он вёл безмолвный счёт — сколько я ещё продержусь, прежде чем сорвусь и сама приду к нему.

Я срываться не собиралась. Я вообще собиралась жить дальше: работать, лечить людей, есть вкусную еду и не думать о том, как его губы чувствовались на моих. Не думать. Не думать!

Получалось отвратительно. Каждую ночь я ворочалась в постели, вспоминая этот поцелуй. Каждое утро просыпалась с мыслью о нём. Каждый раз, заходя в ординаторскую, ловила себя на том, что ищу его глазами.

На третий день я нашла на своём рабочем столе плитку шоколада. Хорошего, швейцарского, с цельным фундуком и карамельной крошкой — именно такой, какой я люблю, хотя никогда никому об этом не говорила. Под плиткой лежала маленькая записка, написанная размашистым мужским почерком на обрывке рецептурного бланка: «Для восстановления нейронных связей после тяжёлой смены. И просто так. А.В.»

Я прочитала. Покраснела. Потом рассмеялась в голос, напугав проходящую мимо медсестру Людочку, которая чуть не выронила лоток с пробирками.