Книга Грязелечебница «Чаша Аждаи», страница 56 – Полина Луговцова

А потом все поплыло перед взором Тияны: промелькнули и исчезли очертания лечебных корпусов, закружились горные вершины, заплясали звезды в ночном небе, и вскоре все, что было в пространстве, смешалось в причудливые узоры, но и те вскоре растаяли, осталось лишь сине-зеленое колышущееся море, в глубине которого зародился и стремительно нарастал странный пугающий звук. Вскоре он набрал достаточно силы, чтобы можно было как следует расслышать его, и оказалось, что в нем заключены тысячи отдельных звуков – самых жутких звуков, какие только могут быть на Земле.

Это были человеческие крики, полные ярости, боли, страха, отчаяния. Великое множество криков. Сотни, а может, тысячи. Аккомпанементом им служил металлический звон, какой издают клинки, скрещиваясь с дикой силой. Шум приближался. Точнее, Тияна приближалась к нему, испытывая непреодолимое желание повернуть назад, но продолжая следовать за Йованой, будучи не в силах разорвать возникшую между ними связь: казалось, их бесплотные руки срослись и превратились в подобие железного троса, неразрывно соединившего их тела. Глухо грянул громовой раскат. Пространство сотряслось и подернулось сизой пеленой. Запахло гарью.

Крики стали оглушительными, и Тияна больше не могла их слышать. Ей казалось, что еще немного, и ее душа разорвется на части, но Йована продолжала вести ее за собой, постепенно снижаясь к земле, которую сплошь покрывали человеческие тела, живые и мертвые. Там кипела жестокая битва. Рассекая дымный воздух, мелькали кривые сабли, гремели выстрелы ружей, сверкали штыки на их стволах; метались люди в алых цилиндрах, белых тюрбанах и черных папахах. Кто-то полз, рыча от боли, кто-то бежал, размахивая флагом, таким грязным, что невозможно было определить его цвет, кто-то стрелял, кто-то сцепился в рукопашной. Один из воинов лежал под опрокинутой пушкой: его лицо маячило за деревянным колесом; другое колесо и металлическое дуло пушки валялись рядом, на земле, влажно блестевшей от впитавшейся крови. Воин безучастно смотрел в никуда, но не был мертв: откуда-то Тияна знала, что он думал о своей матери и не надеялся увидеть ее снова, но не страшился смерти, понимая, что платит своей жизнью за свободу тех, кто останется жить на этой земле после того, как утихнут все битвы. Воин верил, что и его мать будет в числе уцелевших.

Внезапно Тияна почувствовала, что мать этого воина тоже думает о нем, а потом и увидела ее: сгорбленная женская фигура проступила сквозь картину сражения. Женщина молилась, стоя на коленях у иконы. Ее тихое бормотание чудесным образом вытеснило все прочие звуки, и вместе с тем будто из-под земли выросли церковные своды, заслонив собой поле битвы и дымное небо. Стало очень тихо. Мысли женщины проносились в голове Тияны, словно ее собственные: мать думала и о том воине, что истекал кровью под искореженной пушкой, и еще о шестерых сыновьях. Всего сыновей у нее было семеро, а их отца она уже давно схоронила.

По церковному залу бродил священник, зажигая свечи под образами. Он старался ступать бесшумно, чтобы не потревожить женщину, хотя и догадывался, что едва ли она прервет свою молитву, даже если рядом с ней обрушатся церковные своды. Священник думал о том, что женщина молится уже давно. Она начала молиться задолго до того момента, как в горной долине за поселком грянуло сражение. Силы у женщины были уже на исходе, а ей вскоре предстоит хоронить своих сыновей – ведь не может быть, чтобы все семеро уцелели в этой битве. А вот чтобы погибли все до единого – такое вполне возможно. Но прошло какое-то время – час или два – и священник понял, что ошибся: все семь сыновей женщины вернулись живыми. Правда, мать не успела этому порадоваться, потому что сыновей привели те, против кого они сражались. Сыновья женщины прожили недолго, их казнили на площади перед церковью вместе с другими пленными, а затем отрубили всем головы. Не выдержав зрелища, женщина упала без чувств и пролежала до тех пор, пока площадь перед церковью не опустела. Тогда священник подобрал ее и отнес в храм, думая, что она вскоре умрет. Он разместил ее в каморке рядом с церковным притвором, и там она проспала семь дней.