Книга Лихоморье. Viva Umbra, страница 84 – Полина Луговцова

— Значит, поедете с полицией! – пригрозил тот, нагло ухмыляясь.

— С полицией, может, и поеду, а вы уходите! – отрезала Алина, жалея, что впустила в дом этого незнакомца.

Тот, на удивление, не стал больше ее упрашивать, а, покачивая чемоданом, удалился прочь чеканным строевым шагом.

Захлопнув за ним дверь, Алина поклялась себе, что сегодня больше никому не откроет: про полицию незнакомец, наверняка, наврал, родители вернутся только послезавтра, а все, кого она хотела бы видеть, перенеслись в другой мир и неизвестно, вернутся ли вообще.

* * *

Лакированный паркет сменился жесткой подмороженной землей: Дашкино тело подскакивало на неровностях. Голос давно сорвался, и девушка просто хрипела от злости и страха. Она не видела схватившее ее существо, но догадывалась, что уже встречалась с ним прежде, судя по репликам, раздававшимся над ее головой:

— Попалась, поганка! Сказала же – не уйдешь! Вот сестрица обрадуется, похлебку нам сварит. Поганки всегда вкусные, особенно в похлебках.

«Шишига тебе житья не даст», – вспомнились слова усатого трупа с ярмарки. Тогда его вид напугал ее гораздо сильнее прозвучавшей угрозы. Откуда же ей было знать, что фразу «не даст житья» он употребил в буквальном смысле? Кажется, шишига вознамерилась ее съесть, предварительно подвергнув кулинарной обработке. «Повезет, если она свернет мне шею, прежде чем начнет варить из меня бульон», – подумала Дашка с мрачной веселостью.

— Я бы тебя в сыром виде слопала, – вновь послышалось злобное ворчание ее кровожадной похитительницы, словно та прочла ее мысли. – Но уж больно хочется мне старшей сестричке угодить, а она, страсть, как любит кашеварить! У нее и котел имеется, и приправы всякие! Сестричка моя добрая, как наварит похлебки, так всю родню с окрестных болот к себе в гости зовет. Только вот жаль, человечинка в наших краях редко встречается, все воронами, лягушками да мухоморами перебиваемся. Теперь-то закатим пир горой! Душистая будет похлебка, наваристая! Ты, вон, жирненькая какая да пахучая, я тебя по запаху-то и сыскала.

«С чего это я пахучая? – удивилась Дашка. – Да и не жирная совсем, по сравнению с тем, какая раньше была. Вот же влипла-то, а! Что же делать? Рановато я избавилась от своей одержимости, не то бы и этой шишиге, и ее сестричкам небо с овчинку показалось».

Но пока что небо с овчинку казалось Дашке: среди лесных кущ, нависавших над ней, иногда проглядывали усыпанные звездами лоскутки, да желтая луна мелькала за ветвями. Над верхушками елей кружили птицы, не то вороны, не то коршуны или совы, а порой пролетало что-то крупное, вроде ведьмы на метле, но Дашка не успевала разглядеть. Спину ломило от ударов о пни и коряги, куртка на ней изорвалась и намокла, под ткань набилась ледяная крошка с подмерзших луж, сучки и колючая хвоя.

Но вскоре мытарства закончились, по крайней мере, на время: шишига остановилась у высокого бревенчатого забора с нанизанными на столбы черепами и заколотила в калитку. Лязгнули засовы, заскрипело старое дерево, и такой же скрипучий голос произнес:

— Какой черт тебя принес, Беспута? Только почивать улеглась, а тут ты тарабанишь! Чего неймется?

— Гостинец тебе несу, Ягунюшка, человечинки раздобыла, – залебезила шишига, выволакивая Дашку из-за спины за волосы. – Глянь, что за девка! Мясистая, косточки сахарные!