Книга Психотомия, страница 54 – Игорь Артюхов

Она посмотрела в потолок и, как показалось Лисовскому, слабо усмехнулась.

— Про таких, как я, говорят: с работы вперёд ногами выносят. Это правда. Я вцепилась в своё кресло главврачебное, как утопающая в кусок бревна. Только не ради денег я за работу держалась, а чтобы в жизнь эту не возвращаться. На ночь начала нейролептик глотать, чтобы мертвецким сном уснуть и чтоб, не дай бог, ты не снился мне, как тогда, почти каждый день после войны. Ох, каким разным я тебя видела. То высоким да широкоплечим. То коренастым да низкорослым. А иногда – тонкошеим юношей, хрупким, будто одним щелчком сломать можно. Наверное, ты сейчас выглядишь совсем не так, как в моих снах. Зрение у меня теперь почти пропало, перед глазами только пятна. Когда оно стало угасать, я и работу бросила. Перестала видеть собственные пальцы на вытянутой руке. А как лечить, если не различаешь ни людей, ни выписки с эпикризами этими проклятыми? Знаешь, а ведь в глубине души я радовалась. Радовалась тому, что ослепла. Что могу больше не видеть этого всего.

— Я сделаю всё, что в моих силах. Вам окажут лучшую помощь, – произнёс Лисовский, пытаясь деть руки то за спину, то в карманы, и слова его звучали бессмысленно даже для него самого.

— Да какую помощь, Николай? – Она произнесла это без горечи. – Я же врач. Прекрасно знаю, что органы у меня почти все отказали, осталось мне от силы дней пять. Помоги мне лучше… Закончить всё это. Избавь от лишних суток мучений.

— Вы о чём?

— Двадцать кубов внутривенно.

— Вы что такое говорите? Ольга Петровна, я никогда… Я не могу этого сделать…

— Можешь, Николай, можешь, – она произнесла это тихо, без давления, как нечто очевидное. – Знаешь, я ведь телевизор ваш да интернет не смотрела последние лет двадцать. Да только медицина наша – отдельный мирок. Что по телику говорят – это одно, а что в профессии творится – совсем другое. Оно до меня само доходит, без экрана. Не девочка я – больше полувека в медицине… Ты мне лучше скажи, Коленька, ты скольких стариков от аппарата отключил? Двух, пятерых? Или, может, с десяток, а то и больше?

Лисовский отвернулся и уставился в окно, за которым густели сумерки. Потом резко шагнул к изголовью и опустился на одно колено.

— Слышишь ты, карга старая! – зашептал он, задыхаясь от злобы. – Думаешь, ты, сука, медальки нацепила, и отчитывать теперь меня будешь, мразь дряхлая?!

— Что ты, Николай? Успокойся, – она ответила ровно, будто не заметив оскорблений. – Я тебя не осуждаю. Всё понимаю. Медицина должна продлевать жизнь, а не агонию. У нас в моё время тоже всякое бывало. Как говорится, нюансы сортировки, о которых гражданским знать не положено… Умоляю, Николай. От ИВЛ отключать – подозрений много, отделение не твоё. Ничего не подчистишь. А укол – в самый раз. Вскрывать меня не станут… Двадцать кубов, Коленька… Эти препараты никто не считает. За четыре ампулы не хватятся…

Лисовский вышел в коридор и твёрдым шагом подошёл к сестринскому посту у процедурного кабинета. Он прислушался и поймал краем уха гул вперемешку со смехом. Медперсонал собрался в комнате отдыха, а на противоположном конце коридора двое в скафандрах нырнули в палаты, толкая перед собой стойки капельниц. Лисовский открыл железный шкаф, достал пачку препарата, шприц-двадцатку, пару ватных шариков, спиртовой пузырёк и жгут. Взял и двухкубовый шприц – он всегда снимал с него более тонкую иглу, чтобы надеть на шприц покрупнее. Так и препарат вводится плавнее, и в вену попасть легче.